Читать книгу - "Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева"

головы. Чувствуется, что она мешала бы этому сосредоточенному впечатлению телесности, особенно в торсе с приподнятыми в плечах руками. Этот превосходный мраморный торс не на шутку кажется каким-то фрагментом удивительной античной статуи богини, рождающейся из мраморной глыбы. Та же телесность приковывает к себе внимание и в изваянной художником “Жар-птице”, хотя эта последняя статуя гораздо лучше вышла в эскизе, нежели в законченном виде, где желание подчеркнуть превращение жар-птицы в царь-девицу привело к каким-то странным, кажущимся неестественными, поворотам шеи и правой руки»[200].

Простившись, наконец, с Грецией, Конёнков отправился в краткую поездку по Египту, которая также оставила след в его искусстве. Одно из наиболее ярких свидетельств тому – скульптура «Танцовщица Багейя». «Обобщенный образ египетской красавицы имел реальный прототип. Во время поездки в Египет гид С. Т. Конёнкова Ахмет как-то пригласил скульптора в свой дом. “Его сестра, красавица Багейя, – вспоминал художник, – тут же направилась к Нилу по воду. Вода, принесенная ею, была мутно-коричневой от ила и песка, но через полчаса она стала прозрачной, как слеза. Багейя поила нас вкусным кофе, а простодушный Ахметка все шептал мне, чтобы я за ее старанье подарил ей медные браслеты для ног. Я так и сделал…” За время между встречей и исполнением произведения впечатления С. Т. Конёнкова отстоялись, подобно нильской воде; бытовой эпизод заслонило широкое представление, отчасти мечта, о цельном человеке другой цивилизации, отдаленной от нашей временем (Древняя Греция) или пространством (Восток).

В Рязанский художественный музей “Танцовщицу Багейю” в 1924 году передал Государственный музейный фонд, куда скульптура попала из 7-го Пролетарского музея имени А. В. Луначарского (Москва). За характерным для ранней советской эпохи названием скрывалась национализированная коллекция И. С. Исаджанова. Как писал в 1923 году журнал “Русское искусство”, Музей имени Луначарского мог гордиться собранием работ С. Т. Конёнкова, в том числе “пленяющей экзотической сказочностью” “Египтянкой”»[201].

Приехав в Москву, скульптор был буквально переполнен впечатлениями, ему не терпелось поскорее приступить к работе, к воплощению новых замыслов. Этому способствовало и новое помещение мастерской, в которую он вскоре переехал. В первое время по возвращении Сергей Тимофеевич трудился в совсем небольшом помещении в Малом Афанасьевском переулке близ Арбатской площади. К счастью, ему представился случай перебраться в просторный и светлый флигель на Пресне, более дорогостоящий, но теперь скульптор мог себе позволить такие траты[202]. Новая мастерская находилась не в центре столицы, но ее расположение напоминало о баррикадах и боях на Пресне, в которых он принимал самое деятельное участие со всей горячностью своего темперамента и свойственным ему энтузиазмом.

Флигель-мастерская был расположен на пустыре, место далеко не самое ухоженное, да и оказался весьма холодным, недостаточно обустроенным. Поэтому переезд сюда Конёнков отложил до весны, что согласовал с владельцем дома – булочником Тихомировым. С наступлением первых теплых весенних дней состоялось долгожданное заселение. С переселением скульптору помогал дворник Тихомирова Григорий Александрович Карасев, с которым они сразу же нашли общий язык, а его супруга Авдотья Сергеевна стала помогать вести хозяйство. С помощью мохнатого коня-тяжеловоза перевезли вещи и скульптурные инструменты, а также увесистый мраморный блок, который во время греческого путешествия хранился у знакомых Конёнкова Карповых в Замоскворечье и был предназначен для создания образа Никколо Паганини. Его новые и новые трактовки ваятель не уставал находить в течение всего творческого пути, передавая ту духовную глубину и силу, которые чувствовал в музыке гениального музыканта и которые были так созвучны его душе.

Переехав, Сергей Тимофеевич, с детства привыкший работать на земле, решил превратить пустырь в подобие поля. Вместе с Григорием Александровичем они засеяли землю у флигеля-мастерской семенами ржи и васильков. К середине лета поднялась рожь, зазеленела, вскоре стала золотой, и как же красиво в этом волнуемым ветром «ковре» выделялись, словно вспыхивали, синие орнаменты васильков!

Необычность облику скульптурной мастерской добавил десяток кряжистых пней, которые скульптор приобрел как исходный материал для своих новых работ. Дерево всегда оставалось одним из его излюбленных материалов. Пни сгрузили у входа во флигель, а для их переноса в мастерскую Сергей Тимофеевич рассчитывал на помощь дворника Григория, но тщетно. На этот раз Григорий Александрович категорически отказался ему помогать. Причина такой непреклонности вскоре выяснилась, и оказалось, что он никак не мог поверить, что из подобного неприглядного материала можно сделать что-то стоящее. Положение спас другой помощник Конёнкова, Иван Иванович Бедняков, и вдвоем они смогли водрузить пни на место. Вскоре один из них был превращен Конёнковым в скульптуру, которую удалось продать за две тысячи рублей, после чего дворник Григорий резко изменил свое отношение к «чурбакам». В дальнейшем Григорий Александрович, которого Сергей Тимофеевич называл «народным философом», стал его доверенным лицом, даже открывал в отсутствие хозяина мастерскую посетителям, показывал скульптуры и по-своему объяснял их смысл.

Несомненно, что греческие образы раскрывали особую грань философии творчества Конёнкова, понять которую помогают слова самого ваятеля. Среди мифов Древней Греции он очень ценил сказание о Пигмалионе, который связывал и с русской поэзией, и с собственным творчеством:

«Мифы древней Греции рассказывают нам о художнике Пигмалионе, который, ненавидя женщин, в своем уединении однажды создал из белой слоновой кости статую девушки Галатеи. Она поразила художника своей красотой. Пигмалион влюбился в созданную им статую… Тогда богиня красоты Афродита вняла мольбе Пигмалиона: статуя ожила. Галатея стала женой скульптора.

В этой легенде большой смысл. Все пластическое искусство от мертвых схем всегда шло к жизни, к человеку, к его самым сокровенным думам.

Мифологическая богиня красоты и любви златокудрая Афродита одухотворила не только статую, созданную Пигмалионом, но “оживила” многие произведения скульптуры, высеченные не только резцом, а прежде всего страстным и вдохновенным сердцем художника.

Мне хочется, друзья, чтобы вы вдумались в смысл стихотворения “Скульптор” прекрасного русского поэта Евгения Баратынского:

Глубокий взор вперив на камень,

Художник Нимфу в нем прозрел,

И пробежал по жилам пламень,

И к ней он сердцем полетел.

Но бесконечно вожделенный,

Уже он властвует собой:

Неторопливый, постепенный

Резец с богини сокровенной

Кору снимает за корой…

Когда осмысливаешь великие произведения, оставленные нам в наследство ваятелями Античности, прежде всего поражает их сознательное стремление раскрыть все величие и безмерную красоту человека»[203].

После возвращения в Россию Конёнков под впечатлением от античных образцов, подобно великим греческим скульпторам, много работал в мраморе, хотя по-прежнему продолжал обращаться и к дереву. Параллельно с «Лесным циклом» продолжал создавать «Греческий цикл», как, например, образы «Юноша» и «Горус». Подобно грекам, он вводил в свои мраморные изваяния полихромию, и именно так были им созданы «Эос» и «Кора» в 1912 году. Ряд