Читать книгу - "Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева"

Вот “Фавненок”, в венке из винограда гроздями, он улыбается, его длинные миндалины глаз светятся тайным блеском пробуждающейся природы, он веселый от избытка молодых сил. А рядом “Урания” – головка девочки-гречанки, утонченно хрупкая и неземная, как юная жрица Девственности. Вот из целой мраморной глыбы, гордо пригнув легкую голову, стремительно несется “Танцовщица”. Как увлекательны ее улыбка и блеск слегка раскосых смеющихся глаз. Она опьянена движением и пьянит своим веселым сладострастием. Тут же стоит овеянная нежной грустью голова молодой женщины, – не это ли неуловимый образ женственности, печальной Елены, символ роковой разделенности пола? Теперь вы подходите к портрету из окрашенного дерева молодого скрипача Анатолия Микули: его темные кудри, наподобие изгибающихся щупальц спрута, трагически обрамляют тонкое бледное лицо с печатью неизгладимого страдания; красные губы, как ночные маки, горят неутолимостью желаний, и серые усталые глаза устремлены в таинственный сумрак жизни. Это новый сфинкс, трагический и прекрасный.

Вдали от родины, в светлой Элладе не забыл художник своих прежних загадочных странников, и тут же в углу притаился “Лесной старичок”, необъяснимый, как порождение Природы, и жуткий, как ее безмолвие…

Если в древности богини рождались из морских волн, то у Конёнкова они рождаются из камней, случайных конгломератов мрамора и кристаллов. Так блещут “вечными” улыбками и его “Царевна” в природном уборе из камней, загадочная, с русалочьей улыбчивостью молодых губ, и “Сатиресса” в обломке мрамора снежной белизны, украшенном блестящей друзою цветного кварца, и “пышно кудрявая” Эос, изваянная из белого мрамора:

Вышла из мрака младая

с перстами багряными Эос»[197].

Невозможно преувеличить значение такой поездки для любого скульптора, тем более столь увлеченного Античностью, глубоко и точно понимающего ее значение в развитии искусства ваяния на протяжении столетий, вплоть до современного ему времени.

Опираясь на слова очевидцев его только-только созданных греческих образов, подводим итоги путешествия:

«Выдержаны все эти работы Конёнкова в стиле архаической скульптуры греческого Средневековья. Ни Поликлет, ни Пракситель, ни тем более Лисипп его не увлекают, и если он походит на кого в этих работах, то разве на какого-то художника с острова Крита, а может быть, и на еще более древнего эгейца. И здесь Конёнков остается верным себе и своему тяготению к архаике. Все эти “Царевны”, “Эосы” и “Гелиосы” производят впечатление каких-то фрагментов, случайно найденных при раскопках, так что кое-кому даже казалось, что Конёнков в них что-то копировал и чему-то подражал, но, само собою разумеется, что эта мысль могла прийти только в голову людям очень мало знакомым с общим характером творчества Конёнкова… Прошло два месяца, уехали Микули с Денисовым, остался Конёнков один и еще с большим увлечением отдался работе. Более двадцати произведений стоит, наконец, в его мастерской, но только половину их решил художник вывезти из Греции с собою. Даже фотографии со многого у Конёнкова не сохранилось. Из Греции проехал Конёнков в Египет, побывал в Каире, поднялся по Нилу до Карнака и на некоторое время с головою ушел в эту сказку глубокой древности, но затем все-таки поспешил домой, на родину. Поездка эта и главным образом жизнь в Греции не могли не оказать своего влияния на Конёнкова»[198].

Сергей Тимофеевич не копировал, не компилировал, а скорее интерпретировал традиции Древней Греции. Он несколько иначе оценивал отныне античные памятники, по-другому трактовал и обнаженную модель, придавая немалое значение экспрессии, пластике линий, выразительности силуэтов.

Серей Тимофеевич так писал о своем восприятии центральных образцов античных статуй:

«Знаменитый скульптор Поликлет, живший в греческом городе Аргосе, современник и соперник Фидия, создал ряд прекрасных статуй, в которых воплотил самые идеальные и совершенные соотношения частей человеческого тела. Статуя нагого юноши “Дорифор” работы Поликлета заслужила название “канона” как модель и образец для других ваятелей. Но жизнь оказалась сильнее самых безукоризненных канонов, основанных на математическом соотношении частей тела. В каждом человеческом теле, в каждом образе своя неповторимая красота, страсть и сила, которые не поддаются никаким, даже самым точным измерениям. Великолепные знания соразмерности и гармонии, точность и строгость выполнения характеризуют лучшие произведения Античности. Но именно тогда в результате многих исканий художники ясно осознавали, что арифметика и “средние величины” не могут быть основой творческого вдохновения и воображения.

Мастера Античности уверенно отходили от скульптурных и иных канонов. Они не подражали, а, опираясь на свой эстетический вкус, как первооткрыватели красоты создавали свое новое и неповторимое. С полной свободой стремились они раскрыть всю красоту и своеобразие прекрасного человеческого индивидуума. Скульпторов увлекли не только идеальные формы здорового человеческого тела, но прежде всего одухотворенность образа, глубокое проникновение в сложный внутренний мир человека. Скульпторы “Золотого века”, века Перикла – прославленного вождя демократических Афин, уже вплотную подошли к человеку… Их герои улыбаются, торжествуют, мечтают, изумляются и любят. Каждое из таких несравненных изваяний с полным правом также можно было бы назвать человеческим чудом. Поэтому понятие “семь чудес света” весьма условно. В середине первого века до нашей эры была исполнена знаменитая мраморная группа на мифологический сюжет “Лаокоон”. Об этой скульптурной группе написаны не менее знаменитые трактаты. “Лаокоон” до сих пор волнует современных зрителей. По преданию, над этой скульптурой трудились родосские скульпторы: Агесандр, Полидор и Атенодор. Все идеально в этой скульптуре, изображающей борьбу Лаокоона и его двух сыновей со змеями»[199].

По Греции – Афинам, Коринфу, Пелопоннесу, Олимпу, Элевсину – Конёнков ездил в течение года, жил среди античных образов и особенно был увлечен греческой архаикой и классикой. Греческие впечатления позволили ваятелю пересмотреть некоторые свои творческие приемы, несколько иначе трактовать образы, что заслуженно получало благосклонные отзывы критиков. А. Н. Бенуа, высоко оценивая его произведения, писал, что эти скульптуры хочется потрогать, а не только охватить глазом, настолько достоверно и выразительно решены их образы. Глаголь отмечал: «Если некоторые обнаженные женские фигуры Конёнкова изваяны с головою, как, например, “Статуя из дерева”, “Раненая”, “Коленопреклоненная”, “Осень”, или “Девушка в венке из цветов”, и “Пробуждение”, то здесь голова и лицо разве только в двух последних статуях играют какую-либо роль. В остальных – весь интерес именно в теле этих женских фигур, до иллюзии живом и кажущемся упругим. В фигуре “На коленях” голова уже почти совсем скрыта за охватившими ее руками, а у молящейся “Крылатой” фигуры, у “Юной” и нескольких “Торсов” головы уже нет совсем. Она или нарочно отсечена, как у “Крылатой”, или преднамеренно с самого начала опущена, и действительно даже не возникает сожаления об этом отсутствии