Читать книгу - "Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева"

Они становились художниками Севера и всей России – вдохновенными, тонкими, отражающими вековой опыт, историческую память, духовно-художественные достижения народа. Не остался в стороне от такой направленности творчества и Сергей Конёнков, всегда чутко откликавшийся в своем искусстве на веяния времени.

Переработка художественного языка подвластна немногим мастерам. Чтобы суметь «говорить» на языке народных мастеров, необходимо было жить их представлениями об окружающем мире, их верой, трудом, их творчеством. Тогда заимствование художественного языка получало новое духовное содержание. Образы стилизовались, линия, тон, цвет, детали, фактура приобретали символическое значение, становились необходимым следствием мировосприятия, и только при этом условии осуществлялась преемственность духовно-художественных традиций. Древние традиции были ярко и многогранно воплощены в искусстве. Например, мотивы древних орнаментов, художественный язык северного национального искусства были наиболее отчетливо выражены в творчестве В. М. Васнецова, И. Я. Билибина, Н. К. Рериха. Наличие двух особенностей творчества отечественных авторов – способности переосмысления старины и репрезентирования на такой основе новых художественных решений – привело к утверждению самобытного творчества, исключительно актуального в начале XX века в русле национальной культуры. Такова и скульптура «Вещая старушка», исполненная Конёнковым. Так образ сказительницы М. Д. Кривополеновой стал и символичным выражением древних легенд и сказов, той простоты, напевности рассказов и глубинной мудрости, которые всегда свойственны истинно народным произведениям, передающимся из поколения в поколение.

Если портреты сказительницы, исполненные Конёнковым, основаны на натурных впечатлениях и доминировании реалистического метода, то образы «Лесной серии» были в значительной мере связаны с вымыслом скульптора и интерпретированием им древних народных традиций, фольклорного изобразительного языка, которые с детства были ему столь близки. Потому обоснованно, что «лесные» персонажи проходят через все творчества Сергея Тимофеевича, начиная с первых детских опытов лепки фигурок из глины в Караковичах и заканчивая скульптурами и предметами мебели, исполненными в его закатные годы. Он, словно в детские годы, фантазировал с резцом или стеком в руках, часто вспоминая родной Смоленский край, крестьянский быт и русский лес. Сергей Тимофеевич писал: «Впечатления детства во многом определяют будущее каждого человека. Это та чаша, из которой мы пьем самый благодатный и живительный напиток. Впечатления детства, так же как и годы учения, – фундамент сознательной жизни, и память об этих чистых и светлых днях – как кладовая, в которой хранится самое незабываемое»[193]. В этот же период им создан весьма необычный, сильно стилизованный образ Льва Николаевича Толстого – в виде странника-крестьянина с посохом. И материал исполнения – дерево, и техника его обработки приближают такую трактовку писателя, сохраняющую отдаленные портретные черты, к персонажам «Лесной серии». Несомненно, именно такое видение великого писателя было особенно близко скульптору, который встречался с Львом Николаевичем трижды и, рассказывая об этом, шутя, добавлял: «Трижды – как в сказке»[194].

Начало 1910-х годов было ознаменовано подготовкой скульптора к длительному европейскому путешествию, которое состоялось в 1912 году. Сергей Тимофеевич наконец начал собираться в дорогу, решив воплотить в жизнь свою давнюю мечту о поездке в Грецию. Он хотел, как в юности, отправится в путь вместе с друзьями и, приглашая с собой то одного, то другого, скульптор повторял, будто объясняя им цель поездки или оправдывая свое «бегство» из Москвы: «Меня всегда тянуло в Грецию, где в легендарные времена родилось искусство»[195].

Он посетил Грецию и Египет, о чем действительно давно мечтал. Тем более такой вояж был важен для него после пережитых семейных испытаний – смерти старшего сына и разрыва с женой. За рубеж он решил отправиться, следуя традиции своих молодых лет, в обществе нескольких друзей, одним из них был известный скрипач Анатолий Францевич Микули (1882–1938), чей скульптурный портрет, изваянный Конёнковым в том же 1912 году, известен и в наши дни.

Никто лучше самого Сергея Тимофеевича не говорил о том, какой бесценный художественный опыт дала ему Греция:

«В 1912 году осуществилась моя заветная мечта – побывать в Греции.

Никогда не забуду утро, когда наш пароход причалил к берегу. Я шел по древней земле Эллады.

Какое солнце! Какое ослепительное освещение! Как билось у меня сердце, когда я проходил мимо священных развалин и увидел перед собой мраморные стены Акрополя. Словно ожили камни, и Фидий, величайший древнегреческий скульптор, живший в V веке до нашей эры, шел мне навстречу. <..>

Когда видишь перед собой остатки величественной красоты, которая была в таком обилии сосредоточена на Акрополе, воочию, наглядно убеждаешься, как противостоят друг другу искусство и опустошительные войны.

Время и ветры не так уж опасны прекрасным творениям. Бесценные сокровища человечества, украшавшие Акрополь, были загублены римскими завоевателями, фанатиками крестовых походов. Ярость и невежество не знали границ и предела. По приказу тиранов дикие насильники сбрасывали великолепнейшие статуи на землю, разбивали их на куски. Особенно пострадал Парфенон от взрыва в 1687 году, во время войны турок и венецианцев.

Даже по обломкам мы можем судить о загубленной красоте.

Больше всего сохранилось остатков творений Фидия и его учеников в Британском музее (Лондон). Зал, в котором находятся сохранившиеся до наших дней обломки работ Фидия, носит название Ельгинского зала. Был такой лорд Ельгин, который вывез из Греции шедевры Парфенона.

Как бы я хотел видеть драгоценные парфенонские мраморы не в туманном Лондоне, а под голубым и высоким небом Аттики!

Подлинная красота прекрасного искусства вечно живет в памяти народов и поколений.

Мраморный храм Парфенон, венчавший вершину Акрополя, олицетворяет содружество самых совершенных форм архитектуры и скульптуры.

В торжественном женском образе мифологической богини Афины-Паллады, этой покровительницы города Афин, Фидий выразил единство мудрости, света и разума.

12-метровая статуя возвышалась на пьедестале, обильно украшенном барельефами. Статуя была исполнена из золота и слоновой кости, так напоминавшей своим цветом матовое человеческое тело. Величественно выглядело и золотое одеяние, складки пышной, волнообразной туники.

Голова Афины была увенчана шлемом, из-под которого на ее плечи спадали густые локоны. Одной рукой Афина опиралась на мирно опущенный щит, другой поднимала златокрылую фигуру Победы, которая протягивала богине золотой венок.

Всем своим обликом богиня олицетворяла высокую умственную силу, спокойствие, мир и благоденствие.

Глаза Афины сверкали подлинным живым блеском: их зрачки были сделаны из драгоценных камней.

В создании Парфенона принимали участие первоклассные архитекторы Афин – Иктин и Калликрат. Но Фидий был не только скульптором. Народ доверил ему быть смотрителем всех работ. В этом сооружении все было подчинено выполнению его гениального замысла…»[196]

Обратимся и к суждениям Сергея Глаголя, которые, несомненно, разделял скульптор:

«Обнаженная Аттика сначала кажется такою неприютной и почти скучной, но в ее вечно голубом море, скромном наряде серебристых оливок и аметистовом силуэте гор таится красота нежная и бесподобная. И эта Греция, прежде ликующая и грустная теперь, так своеобразно отразилась