Читать книгу - "Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева"

Кривополеновой, и снова стилизованный “Пан”, которого одинаково можно представить себе и бродящим в чаще ельнинских лесов, и выходящим из масличной рощи, или совсем славянская и сугубо реальная “Леда с лебедем”.

От человеческого облика Конёнков переходит к птице и вырезает сову-оборотня, хмурую старуху, вцепившуюся когтями в земляную кочку, а затем снова режет совсем человекообразную “Ведьму”. Конёнков верит в реальность этого таинственного мира, в действительность своего “Стрибога” или “Совы-оборотня”, порою же вдруг улыбка появляется на его лице, и он не без юмора вырезает свою “Неведомую птицу” (молодую сову), чтобы затем опять “поверить” в “Пана”. Порою же он трактует “Ведьму” и “Русалочку” совсем реально, даже не скрашивая грубости форм, которые создает действительность, и как та, так и другая оказываются просто мастерскими этюдами с натуры, и притом этюдами глубоко натуралистическими. Во всем этом Конёнков очень далек от желания совместить реальность и сказку, стиль и натурализм, но иногда почти помимо его воли это сливается, и тогда из рук его выходят произведения большой выразительности»[215].

Смысл образа «Мы – ельнинские», одного из наиболее выразительных, проникновенно созданных композиций «Лесной серии», четко и лаконично был объяснен самим автором: «Много… испытал я житейских дорог. Пересекал и Тихий, и Атлантический океаны; жил на разных континентах, но никогда и нигде не забывал о том, как восходит солнце над милой Десной, и всегда думал про себя: “Мы – ельнинские”»[216].

Столь излюбленные скульптором особенности обработки дерева, подчеркивающие фактуру, он порой переносил и на другие материалы, словно нарушая принятые «правила», всегда сознательно отступая от «канонов» изображения, что проявилось наглядно, например, при работе в гипсе над скульптурным образом «Богатырь Кузьма Сирафонтов», который словно продолжает «сказку», явленную Конёнковым в дереве. Те же былинно-легендарные мотивы звучали в созданной Сергеем Тимофеевичем мебели: креслах «Лебедь», «Козел», «Чудо-юдо», в стуле «Алексей Макарыч», в «Столике с белочкой», в столь же необычно оформленных народных музыкальных инструментах. Да и другие его персонажи – мифические, исторические и абсолютно реальные «Вакх» и «Вакханка», «Степан Разин» и «Василий Буслаев», «Девочка» и «Танцовщица Айседора Дункан» – тоже нередко «выходили» из стволов, появлялись неохотно, лишь частично высвобождаясь от власти дерева, словно не хотели прерывать связь со стариной Руси. Так всегда оставался ей предан сам скульптор, несмотря ни на какие перипетии времени и зигзаги жизненного пути.

Глава 5

Первые годы в Стране Советов и выставка в Нью-Йорке

В декабре 1923 года я уезжал в Америку, как оказалось, надолго.

С. Т. Конёнков

Так много лет спустя напишет Конёнков в своих воспоминаниях, возвращаясь в памяти к событиям 1923 года, явившимся важнейшим рубежом в его жизни и творчестве. Решиться на эмиграцию оказалось для него непросто, хотя так же непросто, а вероятно, и рискованно стало для скульптора оставаться в советской России. Он становился все более известен, но вместе с тем нарастало и критическое отношение к отдельным его произведениям да и творчеству в целом, что в напряженной политической обстановке начала 1920-х годов, дополненной приоритетом авангарда в искусстве, грозило всевозможными гонениями.

Однако противостоять всем тревогам, смутам и опасностям ему во многом помогало творчество, особенно работа над важнейшими для него темами и идеями, в том числе над образом итальянского музыканта-виртуоза Никколо Паганини, к трактовке которого он неоднократно обращался.

Созданные им скульптурные портреты Паганини известны в семи вариантах, а исток их замысла находим в периоде обучения в Московском училище живописи, ваяния и зодчества. Над воплощением портретов гениального итальянца он работал с 1906 по 1956 год, едва ли не на протяжении всего творческого пути. Трактовать их так глубоко и неравнодушно помогало Конёнкову, в частности, то, что он сам был скрипачом-самоучкой, хотя и не мог точно припомнить, где и как научился играть на скрипке. В деревне Караковичи, где рос будущий скульптор, в те годы было известно немало музыкантов, у них Конёнков мог эпизодически брать уроки. Вспоминая детские и отроческие годы, Сергей Тимофеевич рассказывал, что нередко пробовал играть на скрипке, а потом его стали приглашать в качестве скрипача на деревенские свадьбы.

Первая работа над образом Паганини связана с его увлечением работой в мраморе. Именно в этом материале он исполнил ряд своих широко известных скульптур 1900-х годов, но образ гениального музыканта выделялся среди них и острой выразительностью, и эмоциональностью звучания. Сам ваятель придавал этому произведению особое значение, о чем свидетельствует множество подготовительных эскизов. В скульптурных трактовках не могло не сказаться и то страстное увлечение музыкой, которое всегда его отличало. Сергей Глаголь писал:

«Само собою разумеется, что эта любовь к музыке постоянно толкала Конёнкова еще в Москве в концерты, но особенно увлекся он ими за время жизни в Петербурге. Здесь в то время давали свои концерты Сарасате и Кубелик, и всякими правдами и неправдами Конёнков ухитрялся непременно побывать на каждом их концерте. Оба скрипача исполняли между прочим произведения Паганини, и они глубоко поразили Конёнкова. В голове его возникла мысль высечь из мрамора этого виртуоза, а затем эта мысль уже не дает художнику покоя. Изваяние вышло очень сильное. Паганини изображен прижимающим к плечу скрипку и оторвавшим от струн смычок, которым он только что заставил звучать финальную ноту. Глаза виртуоза впились в струны, он точно видит их дрожание и не может оторвать от них взора, а в воздухе звучат еще последние вибрации. Шлегель когда-то назвал архитектуру окаменевшею музыкою. Смотря на “Паганини” Конёнкова, казалось, что перед нами, наоборот, звучащий мрамор. Приведу, впрочем, несколько строк, написанных под впечатлением этой статуи публицистом Ардовым, который удивительно почувствовал силу этого мрамора и нашел яркие слова для выражения своего впечатления.

Стоя перед бюстом Паганини, Ардов точно слышит рыдающие звуки его скрипки, которые кричат ему о том, “как любил музыкант свою прекрасную amata, маленькую театральную королеву с мишурною короною на голове, и как она смеялась над его безобразием, и как изменяла ему с красивым молодым аббатом”.

И вот уже не смычок в руке его – то длинный итальянский кинжал занесен. И сверкает сталью – и вот сейчас совершится… И будет дьявол хохотать, когда над похолодевшим трупом женщины станет призрачный убийца-скрипач ломать проклинающие руки… Паганини, знаменитый виртуоз скрипки, в начале XIX столетия сводил с ума всю Европу. Капризный и порывистый, он облекал жизнь свою какой-то тайной, и это породило целый ряд легенд, сплетавших имя Паганини с дьяволом и т. п. Многие даже уверяли, что видели тень этого духа, появлявшегося рядом с музыкантом на эстраде. Одна из легенд говорит, между