Читать книгу - "Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева"

содружеству древнерусских художников и живописцев-«соборян» в киевском соборе Святого Владимира, было столь кратким и оказалось прерванным бурями революций и войн ХХ века.

Талантливым единомышленникам, архитектору и скульптору, удалось вместе поработать еще и в 1910 году над заказом знакомого Щусева – профессора, химика Федора Геннадиевича Карпова. Женившись на дочери фабриканта-миллионера Давыда Абрамовича Морозова, Маргарите Давыдовне, ученый приступил к строительству дома по проекту Щусева, а исполнить скульптурные элементы в интерьере тот вновь пригласил Конёнкова.

Сергей Тимофеевич прошелся по просторным комнатам еще строящегося дома. Он, уверенный в своих силах мастер, обратился к хозяевам с просьбой высказать свои пожелания. Те решили украсить столовую рельефом мажорного звучания, соответствующего атмосфере приема гостей, общего застолья. Конёнков предложил рельефную композицию «Пиршество» на сюжет древнегреческой мифологии, воспроизведение образов Вакха и вакханок. Скульптор исполнил заказ быстро, работал над барельефом с удовольствием в своем излюбленном материале – дереве, умелой рукой без особого труда находя гармоничные сочетания форм и линейных ритмов, сохраняя обобщенность решений и красоту древесной фактуры. И хозяйка дома – Маргарита Карпова, обладающая тонким вкусом, и сам профессор Карпов дали высокую оценку новому произведению.

Сергею Тимофеевичу импонировала атмосфера их семьи, доброжелательность, любовь к искусству, которые были им свойственны. Маргарита Давыдовна неплохо разбиралась в искусстве, собирала русскую живопись и графику XIX–XX веков, после революции 1917 года эмигрировала, скончалась за рубежом. Ее супруг Ф. Г. Карпов (1874–1937) с 1911 года фактически управлял семейным предприятием Морозовых – Товариществом Никольской мануфактуры. В их семье было трое детей: Андрей (1902–1937), Давыд (1906–1973) и Мария, в замужестве Тулубьева (1910–2000).

Представить образ хозяйки дома тех дней, когда с ней познакомился Конёнков, помогает живописный портрет кисти художника круга «Мира искусства» Константина Андреевича Сомова, исполненный с натуры в 1913 году, через три года после плодотворного сотрудничества с Карповыми Конёнкова. Сам живописец писал о ней: «Уже три дня, как я работаю над портретом Карповой, начались с этим и мои мучения. Так трудно, к тому ж она болтает все время как сорока и вертится. Дама она очень простая и в обращении чрезвычайно милая, а со мной ужасно любезная. Она настоящее Замоскворечье – но модерн»[188]. Когда строительство и убранство дома было завершено, Щусев и Конёнков в числе почетных гостей присутствовали на новоселье, освящении постройки, а затем на торжественном празднестве, которое совершалось в столовой, декорированной рельефом «Пиршество» с образом лукавого Вакха в центре.

Выполнение этого рельефа подтвердило многогранность творчества скульптора, достигшего своего расцвета. В 1910-е годы он работал над многими предельно контрастными темами. Широкий диапазон идей и сюжетов ясно свидетельствует о фундаментальности знаний, широте интересов, неиссякаемой жажде к созиданию этого исключительно талантливого, неутомимого человека.

Однако помыслы ваятеля так или иначе неизменно были сопряжены и с образами родного края, о чем позволяют судить и его композиция 1917–1918 годов «Нищая братия», и строки самого автора: «Я вспоминаю и слепых, которые бродили из села в село, с ярмарки на ярмарку по дорогам России. Тысячи людей слепли от оспы. Болезнь бросала их на произвол судьбы. Нищенство было их уделом. У слепых были загорелые серьезные лица. Они пели басом то “Лазаря”, то “Егория”. Малолетние поводыри подпевали им тоненькими голосами. Кто хлебушек подаст, кто яичко. Монотонно, часто с окаменевшим выражением лица, распевали они притчу “О блудном сыне”. <..> Меня поражала судьба слепых, и я посвятил им одну из своих работ “Нищая братия”… Меня влекли к себе сильные люди. Хотелось и самому быть таким»[189]. Еще в детстве в родном селении Караковичи Конёнкову врезались в память такие образы. Тогда, только начиная увлекаться рисованием и лепкой, он еще, конечно, не знал, как претворятся эти впечатления в его творчестве спустя десятилетия.

Грезы о старине Руси также вновь и вновь звучали в произведениях Сергея Тимофеевича, составив одну из наиболее ярких в его творчестве серий. В 1907 году он уже закончил работы над несколькими такими произведениями и выставил «Лесную серию» – ряд деревянных изваяний славянских языческих богов. В них автор сочетал архаические мотивы, приемы примитивной скульптуры с экспрессией, созвучной опытам модернизма. В 1909 году Сергей Тимофеевич, вновь будучи увлечен обращением к древним сказаниям Руси, продолжил работу над ваянием полуреальных-полулегендарных образов, наполненных словно воспоминания о сказках, былинах, древнейших преданиях языческой Руси с ее культом могущественных сил природы и их почитанием в многосоставном пантеоне. Эти образы благодаря крестьянскому фольклору были знакомы ему с детства. В 1909–1910 годах он много работал над «Лесной серией», широко использовал дерево, применяя различные методы его обработки.

Для него лес стал воплощением стихийных сил природы, символом особой красоты, неотъемлемой от народных преданий, исконных духовных основ. Он творчески переосмыслил образы старины, использовал приемы народной резьбы, а также весьма необычную технику инкрустации дерева полудрагоценными камнями. К «Лесной серии» принадлежат такие работы, как «Старенький старичок» (1909), «Старичок-полевичок» (1909), «Стрибог» (1910), «Вещая старушка» (1916), «Дядя Григорий» (1916), «Нищая братия» (1918). Часто изгибы ствола, ветвей, корней, прихотливые силуэты корявых пней словно сами подсказывали ему характер нового скульптурного образа, который был обращен по своим смысловым звучаниям в глубину веков: к русскому фольклору, славянской мифологии, седым временам, память о которых, впитав всей душой с детства, Сергей Конёнков хранил всю жизнь, говорил об этом через скульптуру своим особым языком, ярко, самобытно, как правило в дереве, словно вел диалог с резчиками, многими поколениями безымянных для нас далеких мастеров ушедших столетий.

Вспоминал ваятель и впечатления своей жизни, с самых ранних лет. Несомненно, что одним из прообразов для нескольких собирательных скульптурных трактовок («Старенький старичок», «Старичок-полевичок») мог послужить дед Артамон, житель деревни Караковичи. Сергей Тимофеевич вспоминал о нем: «Блаженным почитался самый старый человек в деревне Артамон Конёнков по прозвищу Дед-щекотун. Помню, Дед-щекотун возвращался из леса. Мы обогнали его верхом на лошадях. Обвешанный березовыми вениками, словно леший, он старался ткнуть лошадь под живот, чтобы та взбрыкнула и сбросила бы мальчишку со спины. Каждый из нас, зная его хитрые намерения, крепко держался за холку коня. В деревне, завидев деда, мы дразнили его: “Дед, дед, меня блошки кусают!”»[190].

Среди столь значимых для Конёнкова образов «Лесной серии» каждый по-своему интересен и художественным строем, и историей создания. Выделим «Вещую старушку» – портрет северянки, сказительницы Марии Дмитриевны Кривополеной, который раскрывает обращение С. Т. Конёнкова к теме Русского Севера, к постижению им духовно-художественных сокровищ старины окраинных земель. Именно в тот период, в первые десятилетия ХХ века, Русский Север стал объективно оцениваться как художественное, культурно-историческое, религиозно-философское средоточие истоков национальной духовности. Восприятие самого понятия «Русский Север» отражало целостное духовное пространство, содержащее основы народного миропонимания во всем многообразии их проявлений. Северное искусство со времен Древней Руси