Читать книгу - "Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева"

и до наших дней хранит исконную самобытность. В бревенчатых церквях, могучих монастырях, иконах и фресковых росписях, многообразии промыслов, без произведений которых неполно убранство изб, выражена художественная суть края.

Образ Северного края – это и величественные храмы Кижей, Кирилло-Белозерской земли, Соловков, это и города-легенды: Великий Устюг, Вологда, Каргополь, Тотьма. Их облик неотделим от северной природы – суровых лесов, раздолья лугов, мощных валунов на побережье Белого моря, двинских просторов. Особые цветовые сочетания, сложное многообразие линейных ритмов, богатство насыщенных, контрастных тонов в летнюю пору, приглушенная серо-жемчужная гамма зимы нашли многообразное воплощение в национальном искусстве, в том числе в песенной культуре и мастерстве сказителей, которыми в полной мере обладала Мария Кривополенова.

В 1916 году по Москве пронесся слух, что из Северного края, с Архангельских земель, приезжает в столицу чудо-сказительница, бесподобно рассказывающая былины. Все стремились ее послушать, а когда удавалось попасть на выступление Кривополеновой, то внимали ей затаив дыхание. При одном из таких монологов северянки присутствовал Сергей Тимофеевич и тогда решил, что ему во что бы то ни стало надо с натуры вылепить портрет Марии Дмитриевны, заполучить ее для позирования, что со свойственными ему целеустремленностью и умением добиваться задуманного удалось сделать.

Вскоре Кривополенова приехала к нему в мастерскую на Пресню, с интересом разглядывала скульптуры, выражала сначала недоумение, зачем Конёнкову столько пней и коряг, которые, казалось бы, беспорядочно свалены в мастерской, а потом хвалила многие работы. Она была очень невысокого роста, лицо в морщинках, взгляд серьезный, сосредоточенный, будто бы вобравший в себя всю многовековую народную мудрость северян и говоривший: «На веках стоим». Сказы, традиции, промыслы, искусство северян она знала с детских лет. Весь ее облик исконной северянки словно напоминал народные пословицы и поговорки: «Мал золотник, да дорог», «Маленький, да удаленький».

Марье Дмитриевне предложили невысокий стульчик для позирования, покрытый оленьим мехом, на который она присела. Тогда и состоялся между ними характерный диалог:

«– Чего, батюшка?

– Посидите спокойно, Марья Дмитриевна, лепить с вас портрет из глины буду.

– Просто так, без дела сидеть? Я без дела ни минуты еще не бывала.

– Да ведь я заплачу.

– Нет, ты уж не блазни!

Подумала-подумала и, вздохнув, сказала:

– Варежки вязать можно?

– Это пожалуйста.

– Ну и спасибо. А за то я тебе, мил человек, буду старины сказывать. Все как есть взаправдашнее!

– А вы мне, Марья Дмитриевна, про свою жизнь расскажите»[191].

О знакомстве с ней скульптор писал так:

«В 1916 году писательница-фольклористка Ольга Озаровская привезла в Москву Марью Дмитриевну Кривополенову – сказительницу с Русского Севера. Неграмотная Кривополенова знала наизусть тысячи строк былин о русских богатырях, народные сказы и сказки. Она тогда заворожила и покорила Москву.

“Лесная старушка” начинала сказывать сказки степенно, а потом ее охватывало волнение, передававшееся слушателям. Она требовала, чтобы и публика ей подпевала. Эмоциональные москвичи уходили с концертов Кривополеновой потрясенными до глубины души.

Однажды Озаровская привела Марью Дмитриевну ко мне в мастерскую. Я принялся за портрет Кривополеновой. Работалось легко. Марья Дмитриевна все время была “в образе” – она безумолку что-нибудь рассказывала и при этом из шерстяных разноцветных ниток вязала варежки. Память у нее была феноменальная, и фантазия – куда там иным писателям! Как о своем знакомце много всякой всячины вдруг выложила мне о сподвижнике Грозного Малюте Скуратове. Она его именовала Малюткой Скурлатовым.

Говорила сказочно и с подковыркой. Как-то мы ехали с ней на извозчике мимо Ходынки. Перед нами поднялся и полетел аэроплан. Я ей стал показывать на современное чудо, желая ее удивить:

– Смотри, Марьюшка Дмитриевна, аэроплан летит!

– А я, батюшка, их видела еще в детстве, – с невозмутимым спокойствием отвечала мне вещая старушка. – Я знаю это чудо, потому что летала на коврах-самолетах и носила сапоги-скороходы.

Я повернулся, глянул на нее. Она сидела серьезная, с поджатыми губами, ни смешинки в лице. На ней русский старинный сарафан, пестрый платочек, узлом завязанный под подбородком, а в глазах, на самом дне, – огоньки.

Глаз у нее был цепкий, речь – складная, картинная. Два-три слова – картина. Озаровская передавала мне рассказ Марьи Дмитриевны о том, как она была у меня:

– Ну и мастер: тела делает, кругом тела лежат. Взял глину, давай тяпать, да сразу ухо мое, уж вижу, что мое. В час какой-нибудь и вся я тут готова.

Марья Дмитриевна, пока я делал “Портрет сказительницы”, а потом “Вещую старушку”, рассказала мне кое-что о себе. Сама она с Пинеги – есть такая река, впадающая в Северную Двину. Как себя помнит, ходит по деревням – нянчит детей… Все ее хозяйство – сума за плечами, а богатство – талант да память. Былины поет, сказки сказывает, складно передает всякую побывальщину – тем и жива. За то, что ребят баюкает да пеленает, добрые люди кормят. За песни да сказки – любовь и уважение.

Вся в морщинах, с пронзительным лукавым взглядом васильковых глаз, с узелком и с посохом, крошечная “Вещая старушка”, вышедшая из русского леса, став скульптурой, продолжала удивлять нас, москвичей.

По прошествии некоторого времени на голове “Вещей старушки”, вырубленной из сухого выдержанного кряжа, выросли три больших гриба. Да так “вписались” в композицию, что все их принимали за мое “изобретение”.

Меня поражали в Марье Дмитриевне мудрость и редкостная независимость. Марья Дмитриевна снисходительно поглядывала на суетливую московскую жизнь, несомненно, выше всего на свете ставя свой удел абсолютно свободного человека. Дескать, погляжу-погляжу на ваш муравейник, да и подамся к себе на Север. Там тишина, простор, люди у земли да у воды живут, сказке верят»[192].

Сам факт обращения Сергея Тимофеевича к образу северянки неслучаен, отвечает сути того времени, когда в России еще с конца XIX века все более крепло понимание необходимости постижения народных корней, культуры и духовных заветов Древней Руси, в которых сокрыта многовековая и вневременная мудрость поколений. При этом многие художники обращались именно к северной старине, поскольку на окраинных землях, за лесными чащами и топями, столетиями сохранялись исконное искусство, культура, жизненный уклад, которые стали так востребованы именно на рубеже столетий, а также в сложную, переломную эпоху начала ХХ века. При этом Русский Север оставался тем живительным истоком, который был необходим в философии творчества, находил многообразные визуальные воплощения, воспринимался как символ вневременной духовной сути, как идейный стержень произведений. Многие деятели культуры уезжали тогда на Север, в краткие поездки или долгие повторяющиеся экспедиции, живописцы и графики отображали далекий край, архитекторы интерпретировали в индивидуальных проектах типологию северных построек, некоторые стремились постичь суть народной северной культуры, изобразительного языка и на их основе найти собственное звучание.