Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

время я пытался писать. Я был в Финляндии, когда наконец вышло объявление – то, которое обещал Риаз. «Тимур капитал» покупал жилые здания по выгодным ценам в перспективных районах разных городов, в частности Чикаго, Остина, Шарлотты, Миннеаполиса и Орландо. Компания покупала дома в открытую, немного снижала цены для жильцов, никогда не пропускавших платежа, а потом обращала совокупную арендную плату в облигации, продававшиеся на открытом рынке. Спрос был ошеломительный.

Съем квартиры стал тогда новой долговременной жилищной парадигмой: все меньше и меньше народу могли себе позволить покупать жилье. Сообразить, как превратить арендные выплаты в ликвидные облигации было заманчивой – и очень модной – альтернативой весьма порицаемым пакетам ипотечных облигаций. Не прошло и недели, как акции «Тимура» торговались по 16 долларов, а потом, через два месяца, после попадания на страницы «Уолл-стрит джорнал», цена подскочила до 22.

Вот тогда-то я их и продал – в январе 2017-го.

В тот день, когда я официально стал мультимиллионером, я находился в Медине. Когда я вышел в ослепительную дневную синеву, воздух наполнил хоровой призыв муэдзинов. А я испытывал радость такую глубокую и полную, какой никогда не знал: мне было светло, я ощущал себя цельным и полностью избавленным от любых угроз. Какая необычная ирония, подумал я, получить это известие в городе Пророка, узнать о состоянии, нажитом покупкой и продажей процентов, столь строго запрещенных, столь ненавистных в нашей вере. Так что, быть может, вполне вписывалось в картину, что, вернувшись в отель, я первым делом поискал в сети винный магазин на Манхэттене, где есть «Паппа Ван Винкль» двадцатитрехлетней выдержки, чтобы заказать доставку для Риаза до конца рабочего дня. Таких магазинов было два. Счет на двенадцать тысяч долларов я приложил как символ благодарности, которую, как я написал, у меня нет слов передать. На следующее утро меня разбудил пришедший от него имейл: «Пока ты продолжаешь писать, другая благодарность мне не нужна. А теперь у тебя и отмазки нет!»

7.

К тому времени – хотя мне неоткуда было об этом узнать, – «Тимур капитал» находился под расследованием Комиссии по Бирже и Ценным Бумагам. Горстка мелких муниципалитетов инвестировала в гарантированные арендной платой бумаги компании – и, образно говоря, осталась без штанов. Эта часть жалобы была показаниями с чужих слов, так как жалобщики все подписывали разные бумаги, и вполне вероятно, что предупреждения о риске мелким шрифтом они самозабвенно проигнорировали, поскольку все эти большие шишки маленького городка были слишком заняты ужинами и выпивкой за счет продажников компаний из большого города. Они, видимо, взяли страховку по самым рискованным своим облигациям, – но не для своих покупателей. Говоря жаргоном рынка, они «зашортили» собственные бумаги – то есть, говоря на понятном профану языке, они сбыли акции, которые считали бросовыми, сыграли против них, и когда эти акции утратили ценность, как и ожидалось, – или так было объявлено, – «Тимур капитал» хорошо нажился. «Игра против своего клиента», – это еще так называется и привлекает внимание надзорных органов. Что-то из этого я узнал потом, когда в один прекрасный летний день после того, как я продал свои акции, на моем Гарлемском крылечке появилась стройная агентша Комиссии по ценным бумагам, блеснула бейджиком и небрежной улыбкой.

– Мистер Ахтар? – спросила она.

– Прошу прощения… чем могу быть полезен?

– Агент Уоткинс, КЦБ. – Видимо, мое недоумение отразилось у меня на лице. Она пояснила: – Комиссия по Ценным Бумагам.

– Да-да, понимаю.

– Я надеялась, что у вас найдется немного времени поговорить со мной про Риаза Ринда. Может быть, рассказать о вашем участии в его предприятии «Тимур капитал». Насколько я понимаю, вы как раз в марте продали большой пакет его акций.

– И это… гм… проблема? Мне, наверное, нужен адвокат?

В моих устах этот вопрос прозвучал как строчка из халтурного романа.

И ее ответ был не менее штампованным:

– Только если вы сделали что-то такое, о чем не хотите, чтобы я узнала. – Она улыбнулась мне ободряющей улыбкой: – Нет, если честно, я пришла поговорить с вами про мистера Ринда и буду благодарна за любое время, которое вы сможете мне уделить. Конечно, вы можете пригласить адвоката, если хотите. Я никак не могу вам в этом помешать.

Бросив окурок на ступени, она раздавила его подошвой, потом бросила на меня внезапно обеспокоенный взгляд:

– Мне не положено так поступать… но вы не против, если я зайду в ваш туалет?

– Да нет, конечно… агент Уоткинс, я не ошибся?

– Закия Уоткинс, – сказала она благодарно, указывая на свой бейдж. – Нью-Йоркский офис.

Как было переработать эту кашу сигналов, то угрожающих, то заговорщицких, то приглашающих, а теперь показывающих беззащитность? Я шагнул в сторону и пропустил ее. Она поднялась со мной на три пролета и остановилась, явно запыхавшись, перед моей дверью.

– Пора эти чертовы сигареты бросать, – выдохнула она, потирая рукой лоб.

Оказавшись внутри, она тут же скрылась в туалете. Я нервно ждал звука воды, понимая, что прием с туалетом, как бы ни был рудиментарен, сработал. Выйдя оттуда, она села на складной стул у складного столика, который у меня проходил как обеденный. Я спросил, хочет ли она кофе.

– Конечно, если вы его сварите… Вы тут… Э-э… – проговорила она, оглядываясь. – Вот тут вы и живете?

– Как видите.

– А еще комнаты есть?

– Только спальня. – Я показал на единственную дверь. – Тут была студия. Поставили стену, но на односпаленную квартиру все равно мало похоже. Хотя мне места хватает.

– Не то жилье, которое я ожидала увидеть у такого человека, как вы.

– Какого именно человека?

– Такого, который продает сто двадцать пять тысяч акций, которые получил до публичного предложения.

– Это было предложение для родных и близких.

– Но вы же не родственники.

– Нет, мэм, не родственники, – я поймал себя на том, что стал называть ее «мэм», – но мы уже несколько лет хорошо знакомы.

– А как вы познакомились?

Готовя кофе, я изложил краткую историю нашего знакомства. Встреча в театре, гала-концерты, в результате которых я был назначен в совет, мое участие в фонде как сочувствующего и члена исполнительного комитета, деньги, которые оставила мне мать, предложение Риаза их разместить, взлеты и падения акций «Тимура», и наконец – и самое важное – ранний прогноз Риаза о цене двадцать долларов за акцию, которую он назвал вероятной, но не на сто процентов, и ради которой определил срок до продажи моих акций в четырнадцать месяцев. Это никак не могло быть расценено как торговля инсайдерской информацией, а я думал, что именно это ее и интересует.

– Но вы же знаете, за сколько они теперь торгуются? – спросила она.

Я ответил, что после продажи перестал следить.

– Сорок пять долларов час назад, – сказала она, следя за моей реакцией. – Немножко сожалеете, что продали, нет?

– Даже не знаю. Нет, пожалуй, – ответил я, пожимая плечами. – Я и так не очень знаю, что мне делать с двумя с половиной нажитыми миллионами. И понятия не имею, что бы стал делать с пятью. Могло бы появиться желание начать их реально тратить.

Она пожала плечами и вытащила блокнот. Тут до меня дошло, что она только теперь перешла к истинной цели своего визита.

– Мистер Ринд когда-либо упоминал Уилкс-Барре или Скрэнтон, штат Пенсильвания?

– Ну, да, конечно. В смысле, он же сам оттуда.

– Но он что-нибудь говорил о продажах своих продуктов тамошним муниципалитетам?

– Насколько я помню, нет.

– Насколько вы помните?

Она мне не