Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

сомнения, преобладанием мусульман среди входящих в двери, я помню, что был польщен. Я чувствовал, насколько сильно меня притянул Риаз, и мне приятно было думать, что и я притягиваю его не меньше.

4.

В последующие месяцы я видел Риаза чаще, чем мог бы ожидать. Регулярно приглашаемый на мероприятия фонда, я оказывался в присутствии то одного, то другого известного американца – каждый мусульманин, каждый участвует в какой-то работе, в свете которой моя самопоглощенная занятость драматургией и противоречиями начинала казаться не только мелочной, но еще и бесстыдной. Эти люди меняли мир шаг за шагом – один грант, один заключенный, один квартал округи, один перевод, один избирательный марафон, и – да, одна пиар-кампания за раз. Там были Сами Слейман, родившийся в Сирии и выросший в Лос-Анджелесе, основатель «Хакк» – общественной организации, предоставляющей страховочную сетку, которую, как он считал, местные власти должны предлагать (но редко это делают) нуждающимся: талоны на бесплатное питание, клиника со свободным доступом, общественный центр занятий искусствами и кафе, профориентация для бывших правонарушителей и молодежи в зоне риска; Хафса Хоссейн, юристка, родившаяся в Чикаго и закончившая Гарвардскую школу права, которая – когда не составляла документы от лиц обвиняемых-мусульман, лишенных своих законных прав, – вела многоязычный веб-сайт, посвященный гендерному равенству в исламе; Джордж Икбал Шон, белый, обращенный в веру, бывший журналист, разозленный тем, чего насмотрелся как представитель СМИ, фатально обязанный сеять тревогу и страх, – сейчас он проводил почти все свое время в Турции, трудясь в лагерях беженцев и вытаскивая через границу западную молодежь, оказавшуюся в когтях ИГИЛа; Джанан Гуль, рожденный во Франции карикатурист персидского происхождения, занятый графическим пересказом отношений Руми с его суфийским учителем Шамсом – первый том этого пересказа уже попал в список бестселлеров полудюжины европейских стран; Камал Морзе, лайнбэкер звездной команды «Окленд рейдерз», оставивший НФЛ после своего религиозного опыта в Мекке, который его вдохновил основать мечеть, а когда он запутался в конфликте с местными властями – баллотироваться в городской совет родного Канзас-Сити. Риаз особенно был поражен историей Морзе. Он аж задохнулся, когда представлял Морзе на мероприятии в его честь, излагая трогательную сагу, как бывший футболист не только восторжествовал, сумев создать для своей общины дом мусульманского богослужения, но и изменил при этом местное правительство.

Фонд собирал средства, приглашал прессу и – что, быть может, еще важнее – давал предлог просить богатых и влиятельных о помощи. Если их достаточно растрогать, они могут не только раскрыть бумажники. Такие организации, как я узнал позже, зависят от отношений с теми, у кого есть доступ к деньгам и власти, зависят от включения в их правление людей, которые не только понимают сформулированную цель, но и разделяют ее. Я узнал это, когда сам вошел в совет Риаза – приглашение, распространенное на меня вопреки тому, что у меня не было доступа ни к деньгам, ни к власти. Но у меня, как шутил Риаз, был «Пулитцер», и – что важнее – он чувствовал, что мои «несколько оппозиционные» взгляды не дадут фонду «потерять нюх». Почти весь совет согласился: меня избрали при одном голосе против. Голос этот принадлежал добродушному бывшему профессору исламских исследований, ныне декану колледжа, который пытался когда-то преподавать мои работы, но выяснил лишь, что они, будучи напичканы всяким экстремизмом, скомпрометированы уступками доминантным нарративным структурам и киша скрытыми токсичными постколониальными обидами, не имеют для студентов никакого продуктивного смысла. Давать в разбор мои работы – настаивал он при голосовании и впоследствии разъяснял мне в перерыве на кофе на первом моем заседании совета, и его мягкая, кембриджская сдержанность подвергалась тогда испытанию яростных эмоций, которые вызывали у него эти вопросы, – значило обнаружить, насколько эффективно они гальванизируют все и каждое из негативных впечатлений от ислама, которые только можно вообразить. Я, по его мнению, писал не литературу, а эмоционально заряженные риторические средства доставки негатива, выдаваемые за искусство; это все было антимусульманское копание в грязи, обманчиво-заманчивые иллюзии разумного рассуждения на службе деструктивных тропов, которые фонд Риаза изо всех сил старался разоблачить. Одним словом, вводить меня в его совет было просто позором – но не таким, видимо, чтобы сравниться с выходом из того же совета профессора. Я принял его обличения абсолютно спокойно. Что еще я мог сделать, кроме как поблагодарить его за ценные мысли и сделать вид, что мне наплевать?

Вхождение в совет Риаза открыло мне такие аспекты этого мира, о которых я только читал. Риаз быстро протолкнул меня в исполнительный комитет, потом сделал меня доверенным приятелем. Я виделся с Хиллари в Государственном департаменте. Я сидел рядом с Илоном Маском на благотворительном обеде, приготовленном самой Элис Уотерс в «Ше Панисс». Я был за кулисами на «Гамильтоне» вместе с группой, куда входил Мос Деф. Я ездил ловить рыбу в Айдахо с Фаридом Закарией, играть в гольф на Пебл-Бич с Нилом Кашкари. Я летал первым классом в Венецию, где мы с Риазом провели три дня на Лидо, встречаясь с мусульманскими художниками, приехавшими на Биеналле, потом провели три дня в Абу-Даби на конференции, посвященной исламским микрофинансам. Через неделю мы устраивали гала-концерт во Франкфурте, где собрали больше полумилионна евро в поддержку геев-мусульман, преследуемых в Чечне. В Чикаго мы ужинали в «Алинеа» с Жанной Гэнг и Джоном Малковичем. В Лондоне я ел самосу в «Чатни Мэри» с членом парламента. В Американской Академии в Риме Дон Делилло пролил кьянти мне в суп.

Разъезжая по этим эксклюзивным злачным местам, я стал считаться (и сам себя считать) почетным членом привилегированного класса. Потоком лились приглашения. В резиденции художников в Вайоминге и в Марфе. В жюри кинофестиваля в Роттердаме и театрального конкурса в Осло. Меня просили быть наблюдателем за распределением средств молодым писателям в «Миддл Ист». На кинофестивале «Сандэнс» мне зарезервировали многоэтажный номер, в Мюнхене поселили на виллу, построенную для самого сказочного короля. Как-то на благотворительном ужине в «Блю Хилл» в Стоун Барнс один итальянский промышленник с женой услышали, как я жалуюсь на ремонт у себя в нью-йоркской квартире – строительный шум оглушал. После десерта они подошли ко мне с предложением: пожить у них в исключительно тихом летнем доме на озере Комо. Они сами будут в июле путешествовать по азиатским степям, и дом им на это время не нужен. Моими соседями, сообщила мне жена промышленника, будут Джордж и Амаль Клуни – если они там будут.

Я поехал. Пьесу, которую я тогда писал, я там не закончил – был слишком занят игрой в баскетбол и распитием апероля с гостями семьи Клуни.

Я стал привыкать к сезонам спаржи в Мархфельде и к сотерну с фуа-гра. Немного времени ушло у меня – всего месяцев восемь изображал я из себя выставочного пони Риаза – чтобы начать считать себя новоявленным Сен-Симоном или Сэмюэлем Пеписом. Я замечал подробности обедов и номеров отелей. Записные книжки были полны набросков портретов богатых и сильных, их крепдешиновых платьев и итальянских шерстяных блейзеров, их одержимостью древней керамикой и подтяжками лица, их пьянством, ленивыми языками, запахом разложения от их ароматизированного старения, описанием закусок (и разносчиц коктейлей), за которыми они бросаются через весь зал; богатых и сильных с их частными самолетами, летними домами, зимними домами и всюду без исключений (или так казалось) – трепом о произведениях искусства, которых они не понимали и не любили, но тратили на них регулярно больше денег, чем я рассчитывал заработать за всю жизнь. Я воображал, что составляю блистательный каталог новой аристократии, очерк ее нелепости, обвинительный акт этому невыводимому, нестираемому пятну погони за статусом.