Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

в Каире в университете «Аль-Азхар». Афтам обратился к Алаа Али, и они вдвоем составили план, как сдвинуть дело с мертвой точки.

На Мэйн-стрит в Уилкс-Барре, недалеко от мужской парикмахерской, где они оба стриглись, стояло пустое торговое здание. И оба сочли, что из него выйдет отличная маленькая мечеть. Они как-то пошли туда в субботу утром и увидели в окне телефонный номер. Вернувшись домой, Афтаб позвонил, и к концу недели они внесли депозит на аренду.

Через торговую палату прошел слух, что в пустом здании оборудуется мечеть, и окрестные магазины и рестораны пошли в городской совет, чтобы это прекратить. Но Афтаб и Алаа Али победили, и через неполных два месяца после скромной перестройки новую мечеть открыли – и вот тут-то и начались неприятности. Было это ранней осенью 1979 года. Шаха в Тегеране уже не было, а Хомейни говорил очень много нехороших вещей о том, что Америка сделала Ирану. Потом, конечно, случилась история с заложниками. В ту первую неделю в ноябре на входной двери мечети краской из баллончика нарисовали серебряные кресты, вскоре после этого кто-то выбил окно и забросил в прихожую свиную голову. Риаз помнит, как помогал отцу выковыривать затекшую между плитками запекшуюся кровь. Полностью избавиться от нее так и не удалось, и пришлось сменить кафель в прихожей.

Полиция составила протоколы, но сделано ничего не было. Местный шериф выглядел как мужчина с рекламной картинки химчистки «Мистер Клин» и твердо знал, что он думает о мусульманах: а именно – что всем им хорошо бы убраться туда, откуда они приперлись, – что он и изложил Афтабу прямо в глаза, когда тот пытался узнать о судьбе жалоб. В тот год в последний день Рамадана в мечети собралось столько верующих, что всем им не хватило места внутри для молитвы. Молящиеся выплеснулись на тротуар и газон, одновременно простираясь ниц и бормоча арабские стихи – чем внушили ужас толпам зевак на Мэйн-стрит.

В разгар молитвы появился шериф мистер Клин и его люди. Они рявкали, приказывая встать, рывками поднимая лежащих ниц мусульман на ноги. Риазу было двенадцать. Он видел, как его отца швырнули на стенку полицейского фургона и заковали в наручники.

Дальше был год преследований, достигших кульминации, когда отец Риаза был обвинен вышеупомянутым шерифом. Младшая сестра Риаза, – тогда ей было четырнадцать, – попыталась покончить с собой и оказалась в реанимации. Было похоже, что шериф насмотрелся ночных передач о мусульманских убийствах чести в Германии и был убежден, что причиной девочкиной попытки было что-то посерьезнее подросткового кризиса. Он остановил Афтаба в больничном коридоре и спросил в упор, как часто тот бьет своих детей. Этот эпизод стал последней каплей. Афтаб ушел со своей должности в мечети Уилкс-Барре, и та закрылась.

К этому времени Афтаб работал в Скрэнтоне. Процентные ставки падали, и начался массовый психоз со спекулятивными облигациями. Молодые финансисты давились легкими деньгами и пускали их в ход, чтобы захватывать компании, рубить их на куски, распродавать и присваивать доходы. Стекольный завод, где Афтаб надзирал за работами, стал одной из многих подпавших под эту волну компаний, и разделил отравленную судьбу эпохи. Несколько месяцев Афтаб тревожился, что будет с его работой, пока не понял, что руководство оставит его в должности, если он укажет способ снизить издержки. Афтаб предложил способ увеличить производительность завода, результатом чего явились восемьдесят пять розовых бланков с уведомлением об увольнении, и Ринды стали местными париями по причинам, с их исламской верой уже не связанными.

Пока все это происходило, Афтаб вынашивал планы на строительство новой мечети в Скрэнтоне. Он нашел небольшое здание на северной окраине города и прикинул, что оно будет привлекать меньше внимания. Собрал с общины средства на депозит и стал ждать одобрения на использование этого участка с разрешением устроить в помещениях мечеть. В результате истории в Уилкс-Барре городской совет Скрэнтона теперь подходил к вопросу необычайно осторожно. На заседание совета ворвалась группа представителей стекольного завода, потерявших работу из-за предложения Афтаба, и устроила скандал. Они орали, распевали кричалки против Ирана (хотя Иран никакого отношения к этому не имел). Афтаб даже не из Ирана приехал, и он пытался это объяснить, когда получил слово. Но у одного из членов городского совета сестра тоже потеряла работу на стекольном заводе, и он выдвинул предложение перенести слушания. И несколько следующих месяцев запрос Афтаба провисел в воздухе – ни согласия, ни отказа.

Это было в начале 1983 года, и полоса несчастий для Риндов только начиналась: хотя экономика страны уже оправлялась после нефтяного шока, новые владельцы «Лакаванна глас воркс» прикидывали, не объявить ли несостоятельность по всем долговым обязательствам, которые они на себя взяли, чтобы купить компанию. Пришло время продавать ее по частям. Работа комплекса была прекращена, и безработными оказались все – в том числе Афтаб. Через несколько недель сестра Риаза снова попыталась покончить с собой, и на этот раз у нее получилось. Афтаб был раздавлен. Они с женой продали дом и переехали в Аризону к поселившимся там родственникам. Родителям помогла близость родных, говорил Риаз, но до конца ни один из них так и не оправился.

Как и он сам, подумал я.

Над Восточной Рекой окончательно наступила ночь, подмигивали редкие спокойные огоньки на набережной Астории. Риаз встал и разлил по стаканам остатки великолепного виски. Пока он рассказывал, я смотрел, как крепчает в его глазах огонек злости, горит ровнее, поглощая какую-то важную растопку, которая, теперь выгорев, оставила его таким же хрупким, как цветки этого ярко-пурпурного чертополоха.

– Тебе, наверное, понятно, почему мне хотелось для себя такой жизни, в которой я никогда не буду зависеть ни от чьей милости. Когда я говорю «никогда», я имею в виду именно «никогда».

Это мне было понятно. И еще многое другое.

Он предложил пойти куда-нибудь поужинать, я согласился. За стейком рибай сухого вызревания под мерло с виноградников Дакхорн наш разговор вернулся к деньгам, которые мне оставила мать. Риаз сказал, что отделяет от своего фонда филиал. Новая компания будет делать ровно то, что и так делает его фонд, но уже для себя, а не для инвесторов-клиентов. Когда управляешь фондом, объяснил он, то получаешь комиссионные, и очень неплохие, но никто еще не вспыхнул на комиссионных как сверхновая. А это – в смысле, вспышка сверхновой, – именно то, что вот-вот с ним случится.

– Через два месяца мы выходим на рынок. Мы перепроданы. Я отказывал людям, которым много должен. – Он замолчал, потом улыбнулся и закончил мысль: – Но если хочешь дать мне эти триста тонн, я найду, куда тебя воткнуть.

6.

Мои триста тысяч обеспечили мне сто двадцать пять тысяч акций нового предприятия Риаза – «Тимур кэпитал», при цене за акцию перед выходом на рынок в 2,40. В первый день торгов цена прыгнула чуть выше пяти долларов. Риаз меня предупредил, что это может случиться и у меня будет искушение удвоить свои деньги, но он этого не советует. Если я смогу, сказал он, то надо сдержаться и подождать, пока пройдут все неизбежные повышения и понижения – от двенадцати до восемнадцати месяцев. Компания готовит нечто такое, что после оглашения перевернет представления людей в этой области. И тогда, как ему представляется, цена акции вполне может подскочить до двадцати долларов.

В следующий год мы с ним виделись реже. Мои пьесы шли по всему миру, а в свободное от поездок