Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

углы, брать взятки, продавать привилегии, – все это было обыденным бизнесом. Там, на родине, нет честного способа хорошо жить, – так говорил мой отец. Коррупция в Пакистане эндемична, и желание уйти от нее было важным фактором в его стремлении переехать в Америку. Если эти протоколы хоть сколько-нибудь показательны для состояния дел в американских больших и малых городах, то скажем так: может быть, мой отец через слишком розовые очки смотрел на коррупцию на своей новой родине.

Конечно, все это не оправдывает мошенничество Риаза. Образовавшийся в результате дефицит ударил по людям, которые там живут, по их детям, по их старикам. В одном из этих городов ситуация оказалась настолько плохой, что пришлось срезать бюджеты, сотня общественных служащих осталась без работы, а банкротство удалось предотвратить лишь подъемом налога на недвижимость на тридцать процентов и снижением зарплат городских служащих – в том числе и мэра – до эквивалента минимальной зарплаты (в те времена 7,25 долларов в час). В другом – системы канализации и парковок были проданы частному покупателю, предложившему наибольшую цену. Та же судьба постигла водоснабжение и общественные парки.

Может показаться, будто мое возмущение всем этим смягчено той выгодой, что я получил. Это не так. Но впервые я был вынужден так глубоко погрузиться в некое фундаментальное противоречие нашему хваленому Американскому Образу Жизни – или тому, во что он превратился. Марк Твен полагал, что не родился еще такой писатель, что скажет правду о самом себе. Обо мне делайте вывод сами – но я не думаю, что защищаю себя или Риаза, утверждая то, что считаю очевидным: держать акции «Тимур капитал» – абсолютно то же самое, что иметь долю в «Найке», или «Эппле», или «Экссоне», или «Голдмене», или «Фольксвагене», или «Боинге», или «Мерке», или в любой прославленной фирме, чьи акции создают пенсионные и образовательные фонды по всей нашей разделенной стране; в компаниях, известных не только своей прогрессивной благотворительностью и благоразумной политической позицией, но также обманом и эксплуатацией своих рабочих, надувательством клиентов, уничтожением окружающей среды, продажей изделий, которые не работают, производством автомобилей, лекарств и самолетов, которые убивают, изобретением все более изощренных способов обещать дешевые товары и подсовывать дорогие, постоянной корпоративной ложью о том, что клиент всегда прав и что они не стремятся к прибыли любой ценой. В нашу эпоху неоспоримого аморального превосходства капитала единственными корректирующими курс моментами истины – в смысле, тем, что сходит за моральное возмездие, – являются падения цены акций. В последний раз, когда я смотрел, акции «Тимура» продолжали расти. Значит, в моих не слишком нравственных приобретениях ничего необычного нет – кроме того, что я не могу игнорировать этот момент. И все-таки я удивлен, что Риазу это сошло с рук. Нечто подобное делал в свое время Милкен – талантливый отпрыск поколений еврейских отцов, не принятых в мир респектабельных гарвардцев, мститель за свое племя, нашедший новые способы, замылив глаза всей стране, использовать долг в своей миссии спалить истеблишмент. Но Милкен за свою ярость заплатил. И очень дорого.

А Риаз продолжает богатеть.

Сифилис по-американски[22]

VI. О любви и смерти

Прятаться – радость, но если тебя не найдут, – это катастрофа.

– Д. В. Винникотт

Из всех женщин, с которыми я спал в период своей сексуальной неразборчивости, меньше всего я ожидал получить сифилис от Аши. В нашу эпоху секса-как-сделки количество случаев так называемого «великого притворщика» било все рекорды, и было широко известно, что в некоторых частях Бруклина таких показателей не видали с девятнадцатого века. В том году у меня было довольно много секса в Вильямсбурге, где эти цифры выходили за пределы, и потому я решил – ошибочно – что подхватил свою болезнь где-то между Бедфордом и Грэхем-авеню. После того, как я узнал о диагнозе, я силился вспомнить даже самые незначительные проявления зарождающегося шанкра – ну, скажем, изменение цвета на многочисленных вульвальных складках, которые я слюнявил или в которые врывался, – но эти воспоминания были, в лучшем случае, смутными, потому что к тому времени, когда снимались трусы, у меня обычно было не слишком исследовательское настроение. Бритые лобки тогда были явлением массовым, и я, в конце концов, пришел к выводу, что просто не заметил язвы, приняв ее за обычный вросший волос, готовый лопнуть и выпустить гной.

От венерина холма и до входа в полость и ниже Аша всегда была ухожена хорошо и гладко, без бугорков или царапин от бритвы. Каждые три недели она принимала пару таблеток обезболивающего и ехала полторы мили от своего четырехквартирного дома в районе Монтроуз в Хьюстоне в центр, в салон восковой эпиляции, где косметологиня размазывала по ее промежности горячий воск, ждала полминуты и срывала печать, выдергивая каждый народившийся волосок из его фолликулы. Аша давно уже привыкла поддерживать гениталии в безволосом состоянии, хотя это не была капитуляция – осознанная или нет – перед захлестнувшим нас всех порнографическим идеалом. Нет, безволосый секс – это традиция мусульманская. Поездки в «Эппл энд Ив бразилиан вакс» были следствием долгих детских лет верования[23]. Были и другие: какой-никакой пост в Рамадан, отказ от свинины, использование правой руки для еды, а левой – чтобы держать туалетную бумагу, и, конечно, не проходящее до конца чувство вины за не так чтобы редкое употребление красного вина. Я хочу сказать, что ее нельзя было назвать истинно верующей, но и неверующей тоже назвать нельзя. Она со всем этим выросла (как и я), и эти вещи для нее все еще что-то значили (как не значили ничего для меня), пусть даже это значение уже никак не было связано с желанием попасть на небо и страхом попасть в ад.

Я говорю «почти» только потому, что Аша никогда не выражалась ясно насчет того, что на самом деле думает по поводу конца жизни или конца времен. Ее родители были религиозными, хотя Аша и подшучивала, что в вере ее матери ничуть не меньше Опры и Джин Диксон, чем пророка Мухаммеда. В отрочестве у нее с ними случались достаточно резкие трения по поводу нормальных для подростка вещей, за которые ее «американские» подруги получали порцию родительских криков или в худшем случае домашнего ареста. В ее же семье более, чем в этой стране считается приличным, были приняты телесные наказания (обычно от руки матери), и бывало, что она оказывалась запертой в своей комнате на несколько дней подряд на хлебе и воде (как бывало в детстве с ее отцом).

Примером великодушного умения Аши принимать жизнь как есть было то, что она, кажется, никогда не испытывала по этому поводу горьких чувств. Она не таила обиду на родителей за то, что они, по ее выражению, не могли примириться с последствиями воспитания детей в культуре, отличающейся от их собственной. Их трудности она воспринимала с сочувствием. В глубине души, считала она, они так никогда и не поняли, насколько они не американцы.

В те четыре месяца, что у нас с Ашей не то чтобы был роман и не то чтобы его не было, я трижды встречался с ее родными: дважды в доме в стиле ранчо в Спринге, Техас, где она (и две ее сестры) выросли, и однажды они все проезжали через Нью-Йорк, и мы целый день бродили по залам музея естественной истории. К этому времени ее родители уже знали,