Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

На самом деле мой дневник ничем подобным не был. Он был пуст, занят самим собой, набит очевидными наблюдениями и неточными выражениями. Хуже всего (и я надеюсь, что это не слишком скомпрометирует меня в глазах читателя, но если скомпрометирует – я пойму): я вел себя по-свински с женщинами. Эпизод в театре с Джулией как кильватерный след первого визита Риаза в театр все еще не давал мне покоя (предметный урок о свойствах богатства как афродизиака и бездонная с виду глубина моего собственного расово нагруженного сексуального голода), но, как ни странно, не в том смысле, что он был наиболее примечателен всеобъемлющим, самораскрывающимся наслаждением, которое затопило нас обоих. Эта стихийная взаимность, казалось, прошла мимо моего внимания. Вместо того я изображал интерес и близость, выдавал посредственный, без участия сердца секс куда большему количеству любовниц, чем мне хотелось бы признать. Как будто мне было все равно. В конце концов, сколько же можно было поиметь секса, приложив столь малые усилия.

Говоря словами Джорджа Монбио, я стал неолиберальным царедворцем, младшим кандидатом в правящий класс, надевшим мундир некоммерческого фонда именно для этой цели, многоликим и образцовым защитником не только неотчуждаемых человеческих прав и просвещенного гнева, но и самой свободы, как сексуальной, так и денежной. Горящий энтузиазмом рекрут для идеологических битв нашего времени, объявленных прогрессивными.

Моему пробуждению от этого ступора самодовольного самопричисления предстояло быть быстрым и грубым. Накопление личных и общественных неприятностей – предательская типичная красноватая сыпь на ладонях, смерть матери, избрание Дональда Трампа – избавило меня от стремления к благодушию привилегий. Мне стыдно, что у меня ушло так много времени на пробуждение, на осознание банкротства этого якобы высокоморального мировоззрения. До тех пор я был у него в плену, я был за него морально ответственным, я был его добровольным и воодушевленным поборником. Это представление о хорошей жизни было очень приятно, а я веровал в политически просвещенный позднекапиталистический индивидуализм; я любил Обаму; у меня язык отнялся от благоговения, когда меня знакомили с Сергеем Брином. Кто может меня обвинить? Что большее, что лучшее – для меня, для любого другого – мог предложить мир?

Пока я не вылетел вверх тормашками из этого мировоззрения, я проводил за размышлениями о деньгах больше времени, чем когда-либо раньше. Я знал, что жизнь, которую я веду, основана на капитале. У меня, я знал, его не было. Сколько еще Риаз позволит мне плыть по этой вздувшейся реке своего кажущегося бесконечным богатства? Я не знал. Разумеется, вопрос для него был не в деньгах, но я уже видел письмена на стене. Моя привлекательность в глазах тех, на кого он мною производил впечатление, должна была в конце концов померкнуть. Им надоедят мои десятицентовые слова и мои осмотрительные политические провокации. Я выпаду из фавора, и когда это случится, это будет значить возвращение в мрачную односпаленную квартирку в Гарлеме, где единственными отвлекающими моментами останутся мое воображение – и мой же айфон. Не будет больше изысканной обстановки, отгоняющей мой страх, мою постоянную тревогу, что, кроме себя самого, я никому не сдался. Ну и, откровенно говоря, мне не хотелось такой жизни, в которой я путешествую исключительно по красной ветке метро. И действительно, к метро я тогда относился презрительно – его грохот, напор мрачных вонючих толп, предсказуемость остановок по расписанию, определяющих мой дневной маршрут. С Риазом я разъезжал в гладких черных «мерседесах», которые так зачаровали Эмили в тот их первый вечер. Я к этим тихим анклавам на колесах, когда они скользили сквозь городскую суету, раздвигая толпы, подбирая нас у одной двери и высаживая у другой, испытывал те же чувства. А если мы шли пешком, то лишь потому, что нам так хотелось! Я знал, что у меня никогда не будет таких денег, но еще знал – и всегда знал – что тех грошей, что оседали у меня на счету, было недостаточно. Мне нужно было больше, намного больше. Годами мне не давал покоя пример моего друга Даниала Рамина. Даниал был, вероятно, самый щедро одаренный из моих однокурсников в колледже, театральный деятель, который стажировался в Вермонте в труппе «Брэд энд паппет», потом создал собственную труппу в Бруклине: визионер-дизайнер и режиссер, чьи попадающие в центр внимания спектакли занимали первые строки рейтингов и получали приглашения в Авиньон и Зальцбург, единогласно превозносимый критиками как новосветский наследник Тадеуша Кантора. Человек, который значительную часть своей взрослой жизни прожил без медицинской страховки. Он женился, завел ребенка. Беременность покрывалась страховкой «медикейд», и образовавшаяся семья тоже, пока страховка не кончилась. Когда у Даниала диагностировали редкую болезнь крови… ну, вполне можете догадаться, что было дальше. Такая энтропическая развязка стала таким же атрибутом американской жизни, как яблочный пирог. Устроили добровольный сбор в интернете и денег набрали достаточно, чтобы удержать волка у двери, но лишь на время. Лечение было дорогим – на одни лекарства уходили сотни тысяч, – но его родители нашли деньги. Он выжил. Его театр, его компания – нет. И его брак тоже. Последнее, что я о нем слышал, – что он вернулся домой в Северную Каролину и работает там в «Старбаксе». По крайней мере, эта работа дает ему льготы. Талант, который рождается раз в поколение, готовит двойной латте для риэлторов, выбежавших в туалет в перерыве между клиентами.

Даниал был лишь одной из многих жертв разрыва между становлением таланта и коварством американского общества, бросающего слабых и монетизирущего невезучих. Не надо быть гением, чтобы понимать: в этой стране невозможно процветать, не имея неординарного количества денег или экстраординарного везения. Я был бенефициаром второго и всегда волновался, сколько я продержусь без первого. После моего опыта с Риазом – моей, если хотите, инициации в реальность единственно возможной хорошей жизни в нашей великой стране, – мои заботы о деньгах перестали быть чисто профилактическими волнениями насчет черного дня. Нет, теперь я понимаю, чего был все время лишен. Истинной свободы. Серьезные деньги – единственный путь к освобождению от рабского служения, которое и есть жизнь низшего и среднего класса Америки двадцать первого века.

Художник? Что, правда? Не шутишь? Так, а чего же ты ждал?

Рабское служение. Этот термин я позаимствовал у Риаза. Мы часто и долго говорили о том, что нужно, чтобы процветать в Системе, как он ее называл. Не только Риаз занимался диагностикой социальных болезней, обсуждая новейшие статистические данные, разрабатывая пути к лучшему будущему для всех и каждого: мужчин, женщин, детей и собак. Это вообще любимое досужее занятие денежного класса, хотя Риаз ушел в него глубже многих. Для него Система была полностью развитой, то есть обладала оптимальной эффективностью и КПД. Она специализировалась на изготовлении долга, который является великим помощником капитала, вернейшим средством порабощения – да, именно порабощения, – огромных масс низшего и среднего класса (и всей молодежи), их подчинения процессу наращивания денежной массы. Потому что сейчас выросло не общество, не экономика, а сам капитал – и средством этого роста был долг, а значит, что долг теперь стал еще и доминирующей логикой культуры. Долг предписывает социальные реалии, охраняя и реализуя выбор тех вариантов, которые формировали современную жизнь людей: жилье, здоровье, образование, перспективы размножения, а сейчас (что, пожалуй, главное) – доступ к устройствам, которые выполняют львиную долю познавательной работы человека. Конечно, объяснял Риаз, долг всегда был средством закабаления нации. Именно от него я слышал эту знаменитую цитату Джона Адамса: «Есть два способа покорения и порабощения нации: один – мечом, второй –