Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

А этот потомок генерала-якобинца, король Швеции, стоит остальных потомков якобинцев.

— Мне было уготовано стать каким-нибудь мелким буржуа, интеллектуалом-затворником и зубоскалом — наподобие флоберовского Фредерика Моро, превратившегося в поисмансовского Дес Эссента. Но затем появился американский образец. С тех пор моя жизнь Дала причудливый крен.

Если бы я начал свою жизнь заново, я бы занимался только философией и историей религий. Литература представляет интерес только для тех, кто наделен талантом.

17 апреля

Окончательно рассорился с Бернштейном. Произошло это не самым блестящим для меня образом. Я не умею метко возражать и совершенно теряюсь, когда меня задевают. Мой эгоцентризм, моя сосредоточенность на самом себе, мой долоризм — все это лишь гвозди, которыми одним ударом молотка меня пригвождает и парализует в моем оцепенении каждый, кто бросает мне хоть одно резкое слово. Вместо того чтобы быстро найтись, что ответить — неважно что, лишь бы это громко прозвучало, — я тотчас чувствую себя виноватым и впадаю в долгие раздумья относительно возможной истинности того, в чем меня упрекают.

Много лет назад у меня уже была стычка с Бернштейном за ужином у Жака Пореля[133]. Я вел себя как последний дурак. Когда Ж. Порель распинался перед Бернштейном о книге, которую я только что выпустил, да еще с тем простоватым восхищением малообразованного дилетанта, которое так больно задевает профессионального литератора, если речь идет не о нем самом, Б(ернстейн) воскликнул: «„Мужчина, на которого вешались женщины“! Кто написал книгу со столь комичным названием». Я же не сумел ничего ответить и уткнулся в тарелку, краснея как школьник перед матерью, которой вдруг стало известно, что ее сын потерял невинность. Бернштейн, видя свою оплошность и сконфузившись, тут же протянул мне руку помощи, чтобы я мог поднять перчатку, брошенную им ненароком, но я замкнулся в тупом молчании, отчего все пришли в уныние.

«Жаль, что Дриё не отвечает, когда ему говорят что-нибудь неприятное», — воскликнул Бернштейн, пытаясь как-то поправить дело, — «Мы бы хотели его послушать». Молчание.

Он, конечно же, не смог скрыть всю свою иронию и презрение. Потом, после ужина он подошел ко мне и заговорил очень любезно, почти что извиняясь. А я еще долгие месяцы и годы спустя болезненно переживал эту сцену.

На этот раз наше столкновение приняло затяжной и гораздо более скандальный характер. За ужином у Кастеллан-Аншоренов, в 1939-м, Бернштейн довольно язвительно бросил в мой адрес: «Вам, должно быть, неприятно, что Франция встает на ноги». Я пришел в сильное замешательство и, пересилив себя ответил: «Если я вам отвечу в том же духе, я всем испорчу ужин». Этого было явно недостаточно.

Затем мы с ним долго не виделись, и я избегал его при встрече.

В этом году я ужинал у Коссе-Бриссаков, он говорит мне, что зайдет после ужина. Я выпалил, что не желаю его видеть и потому ухожу. Но я встречаю его на лестнице, и когда он мне заявляет: «Вы все время меня сторонитесь», — я бормочу, что это не так, и пожимаю ему руку.

В воскресенье встречаю его в одном ресторане. Я стоял в холле в ожидании свободного столика; видя, как он входит, оборачиваюсь к нему спиной; он подходит и протягивает мне руку. Я делаю то же самое. Он восклицает: «Как! Вы протянули мне руку, а сами говорите, что мы в ссоре». Я ответил, но не так, как следовало, плоско, недостаточно сухо, маловразумительно. Пустился в путанные объяснения: «Год назад вы наговорили мне кучу неприятностей…».

Я дождался его у выхода и попытался отыграться. Я был крайне резок, но без тени изящества, ни остроумия — если не считать последней сцены. После того, как я удалился, заявив прежде, что мне внушает отвращение его манера протягивать руку как ни в чем ни бывало, я вернулся и прокричал ему в лицо: «Поскольку я крепок задним умом, теперь скажу главное: ваша последняя пьеса никуда не годится».

Это было сказано наигранно назидательным тоном, хотя получилось довольно убедительно. Он нашелся, что ответить, но голос звучал растерянно: «Ваш последний роман просто прелесть».

Я ушел с довольно тягостным ощущением, что был смешон.

Все дело в том, что я никогда не чувствую и никогда не буду чувствовать себя в своей тарелке ни в салонах, ни в других местах, где царят условности. Моя главная ошибка в том, что я вращаюсь, пусть и редко, в тех кругах, где все мне кажется лживым и ненастоящим. Мне явно недостает смелости и юмора, чтобы бывать там, не теряя своего лица. Я там выгляжу брюзгой, недотепой и чудаком. Все не без причины задаются вопросом, а почему я здесь, ведь я не принимаю правила игры и не в состоянии заменить эту игру другой — то есть всех посылать ко всем чертям. Вот когда меня бы оценили и признали во мне оригинала.

Впрочем, и вне светской жизни, при встрече со своими приятелями я так же трушу и смущаюсь при малейшей заминке. Есть, стало быть, во мне какое-то явное внутреннее малодушие. Это расплата за долгие часы одиночества, которые развили во мне способности, прямо обратные тем, что позволяют преуспеть в обществе. Жизнь современного общества и не заслуживает, впрочем, тех усилий, которые мне следовало бы приложить, чтобы в нем освоиться.

Лучше было бы открыто поставить себя вне всякой светскости и официоза. Это подняло бы мой престиж среди интеллектуалов. Но, с другой стороны, мне ненавистно и то пренебрежительное отношение к общению, которое проявляется в жизни и творчестве такого человека, как Жид. В любом случае, я мог бы поскитаться какое-то время по свету, затем порвать с ним раз и навсегда. Это не поздно сделать и сейчас.

Как это ни смешно, но в своих книгах я только и пишу об этом мире, который я ненавижу, презираю и который я, может, даже толком и не знаю. Еще одно заблуждение. Но личный опыт и складывается из одних заблуждений.

В основе моей природной застенчивости и трусости лежит полное отсутствие физической реакции. Я легко возбудимый флегматик, у которого нервная разрядка направлена вглубь себя, где она и производит чудовищные разрушения вместо того, чтобы стимулировать мышцы и выплескиваться наружу в той или иной форме.

И потом, это чувство неполноценности, которое я испытывал в коллеже и которое порождалось одиночеством моей жизни в семье и неприятностями, которые эту семью одолевали. Я вырос в среде, которая занимала самое высокое положение в социальном отношении и в которой я