Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

большевизма та же самая первородная трусость, что и в социал-демократии. Что прекрасно доказывают лозунги Ленина по приезде в Петроград и Брест-Литовский мир.

Похоже, евреи дрогнули и собирают чемоданы. Или надеются договориться с Гитлером?

Норвегия лишний раз доказала, что не было никакой английской армии, что ее будет видно еще меньше, чем в предыдущей войне. Армия не создается с кондачка, в особенности современная.

Бедная милая Франция. Время отчизны ушло. Гитлеровцы — вовсе не патриоты, а сектанты Европы, которая по ту сторону абстрактных идеологий XIX века — которые были плохой заменой все еще стихийным нравам монархической и аристократической Европы. Прощайте, национализм и социализм, либерализм и капитализм. Мы на пути к немыслимому и чудовищному синкретизму последних целей цивилизации. Я никогда не любил эту Римскую империю с ее нагромождением рас, религий, философских учений, это дурацкое столпотворение.

— Долго гулял по прелестному Люксембургскому саду, который каким-то всемогущим движением своих цветущих ветвей отогнал далеко за свои решетки все беды города.

Думал о фронтовиках, истерзанных смертью и живущих той самой суровой и опасной жизнью, которую я воспевал и ставил превыше всего. А я гулял себе, почитывая эссе о Матиссе. Уже в прошлой войне я пристрастился к подобным контрастам. Но теперь этот контраст лишь в моем воображении, моя плоть его не ощущает. Я нахожу наслаждение не в цинизме, у меня просто звериное чувство всепобеждающих несправедливостей и противоречий жизни.

Я счастлив, что не записался добровольцем и не провел эту зиму в армии, изнывающей от бюрократического садизма и безделья на фронте. Хотя, если бы повезло, мне выпало бы две-три недели патрульной службы. Но этот общий котел, начальники и приятели: все это можно вынести лишь в лихую годину, да можно ли? Непрестанная борьба против жажды л*одей не быть больше людьми, стать камнями, питающими надежду, что по ним не будут маршировать, что камни ничего не чувствуют (что абсолютно Неверно).

Передо мной открывалась успешная карьера мученика, если бы я выступил против войны. Но мученик — лицо официальное. К тому же, я не против войны. Надо было, чтобы эта война состоялась.

7 мая

Франция — это юдо-французская республика. Любое объединение, любая организация имеет своих евреев. Взять, к примеру, прессу.

«Матен»[140]

«Фигаро»[141]

«Пари-Суар»[142]

«Попюлер»[143]

«Эпок»[144]

«Эроп нувель»[145]

«Эвр»[146] владелец — главный редактор ю-но-Варийа, южноамериканский еврей, реклама: Сапен, владелец: Котнараню — румынский еврей, редакторы: Бауэр (Гер-мантес), сын немецкого еврея коммунара, Рейнальдо Хайн, Брюссель, Варно

редакторы: Миль, Гомбо, Лазарефф Блюм и сорок евреев еврейские деньги, открыто просе-митская газета, Бауэр деньги Раймона Филиппа опять Ледерлен?

«Пети Журналь»[147] — евреи ПСФ

«Эроп»[148] — Еврейские деньги. «НРФ» сговор с Москвой? Луи Хирш, коммерческий директор.

Бенда, оказывает большое влияние на Полана.

Сюарес, Валь, Габриель Марсель, Бенжамен Кремьё

Калман-Леви Ревю Критик Кореа

Информационные агентства (очень важно):

Фурнье Радьо

Гавас (Штерн)

7 мая

— Как раз эти радикалы, эти социалисты, эти евреи, которые помешались на гуманизме и человечности, человеческих чувствах, посредственных, замешанных на жалкой и научной истине, и навязывают нам во время войны — впрочем, и в мирное время, но более изощренно и скрытно — официальное содержание их прессы, благословенный тон их рассуждений, немыслимую ложь их лицемерия по отношению к этим злодеям, которые мешают Германии любить их Францию.

В один миг вся радикальная братия, социал-патриотизм находят прибежище, тонут и растворяются в

Журналы

Издатели:

«Ревю де Дё Монд» и Академии. Сразу становится очевидным, что это одно и то же. (Естественно, не для меня: я знал, это еще во времена дела Стависки, хотя, увы, ясно не сознавал этого в первую войну, ни в первые послевоенные годы.)

Лицемерие, немыслимое, грязное, безнадежное самодовольство этого очага французских и английских демократов, которые, запятнав себя отступлениями, отречениями и поражениями, продолжают мерцать в темноте, чтобы придать себе чуточку мужества.

— Когда два еврея, Бен-Элиша и Ротшильд-Ман-дель, придут к власти и попытаются вернуть к жизни то, что они на протяжении долгих лет медленно, но верно кастрировали.

8 мая

Меня, как и всех остальных, искушали интернациональные движения, для меня это искушение было сильнее, болезненнее, чем для многих других, ибо я в равной степени сильно ощущал как связь со старой родиной, так и влечение к новым, более обширным и лучше приспособленным к условиям XX века замыслам. Но именно в те моменты, когда я чувствовал, что меня, как никогда, одолевает охота к перемене мест, к бродяжничеству, когда я чувствовал, что плотью прикипел к какой-то более обширной цельности, меня удерживала своего рода осторожность. Она нашептывала мне несколько слов, в которых была неоспоримая правда и благодаря которым я предощущал, что основная часть моих побуждений и моих действий всегда будут приводить меня к единственному для меня центру тяжести: Франции.

Именно это совратило меня с пути и социалистической мистики, и коминтерновского фанатизма, * фашистского содружества.

В силу этого же я чувствую, что мое мироощущение тянет меня назад в отношении моих идей и все время возвращает к отсталому уровню среднего француза.

Но мудрость заключается в том, чтобы согласовать свои мысли и свои побуждения. По крайней мере, когда ты скорее художник, нежели кто-либо еще, когда можешь жить и творить не иначе, как в тепле определенной среды.

— Хорошо хоть, что в ходе этой войны я почти нигде не пишу, ибо наверняка наговорил бы глупостей и увяз бы в соглашательстве со всей этой необъятной трусостью, причем даже не прессы, от которой нечего ждать, кроме гадостей и низостей, а журналов, мира интеллектуалов, в этой необъятной трусости, которая гораздо хуже наивного цинизма писателей той войны. Из-за этой необъятной трусости они даже не повторяют чудовищного вранья своих предшественников. Они сдерживают себя, следят за собой, они не хотят, чтобы их называли жалкими подражателями Барреса. В особенности Мориак дрожит за свою задницу; его демонический и негативный католицизм, его глухая педерастия, воспоминания о том, как он отсиживался в тылу в той прошлой войне, — все это принудило его к своего рода дисциплине, которую, правда, он неоднократно нарушал в своих статьях в «Пари-Суар» в начале войны. Нынешний Дюамель чувствует себя посвободнее. Его эмоции, беспокойства, стенания почти не отличишь от завываний богатой вдовушки, в образе которой он появился во время первой войны, когда писал «Цивилизацию»[149]. Впрочем, прокисшие сливки этой толстовской книги ничем не лучше рассуждений академика 1940.

К несчастью, пишу еще немного для «Пети