Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

После пришло ощущение своей греховности, преступности, порочности.

Я тем не менее отметил, что между двумя стычками с Бернштейном во мне произошла какая-то перемена: в первый раз я был не на высоте, потому что сомневался, что я чего-нибудь стою. Сегодня, несмотря на более злобный выпад, я уже не так растерялся, потому что знаю, что так или иначе чего-то да стою.

И не только в литературе, но и в нравственном отношении. Я знаю, что в душе я честен, прям, тверд и независим. В целом у меня есть характер, но я ни на что не годен в мелочах.

19 апреля

Меня нашел Галлимар, сокрушался, что я полностью отошел от «НРФ» с тех пор, как Полан взял туда Арагона, его жену (и Жионо, который таким образом выглядит уже не философом-пацифистом, а пораженцем, сочувствующим коммунистам). Я достаточно твердо обосновал свое отношение, но мне не хватило пыла.

Я горько сожалею о том, что выпустил с ним двадцать книг, с этим плуто-анархистом, который от страха тянется к левым и, как мне кажется, определенно попал в лапы к русским со всем своим персоналом. Но если бы я с ним не работал, где бы я оказался? Другие издатели тоже подцепили заразу или же просто ничего не стоят.

В любом случае, я решил, что ноги моей больше не будет в «НРФ», где всем заправляют евреи, сочувствующие коммунистам, бывшие сюрреалисты и все те, кто свято верит в то, что правда на стороне левых.

Я же полагаю, что ее нет ни у традиционно левых, ни у традиционно правых, в настоящее время ее вообще не сыскать во Франции, есть разве что заслоненный тьмой обыкновенных предрассудков свет правды в горстке людей, пытающихся удержать боевой дух в стране — но в их число входят только те, у кого нет интернациональных интересов (евреи и франкмасоны).

В любом случае, Полан сделал выбор в пользу Арагона: 1) отказываясь опубликовать 2-ю часть «Жиля», касающуюся Арагона, 2) более того, публикуя пораженческие стихи и антибуржуазные романы Арагона да еще заметки его жены, Эльзы Триоле, еврейки-большевички и гепеушницы, 3) публикуя сожаления «НРФ» на счет ликвидации «Коммюн»[134].

Присоединится ли ко мне Шлюмберже, чтобы вы-пазить протест против этой позиции «НРФ»? Он с ними больше не сотрудничает.

А впрочем, все это не так уж важно, потому как о какой еще французской литературе может идти речь после этой войны?

Я по-прежнему уверен, что небо рухнет нам на голову, и нас захлестнет волна декаданса. Когда Гитлер обеспечит себе Норвегию, он перейдет к Швеции, но так ли уж она ему нужна? Швеция и так от него зависит целиком и полностью.

Затем наступит черед раздела Балкан, который повлечет за собой всеобщую войну. Однажды утром, без всякого объявления, 500 итальянских самолетов на Марсель. Мы, конечно же, будем выжидать.

The next step не может быть сделан без вмешательства Италии. Будь то наступление на линии Мажино или раздел Балкан.

24 апреля

Вернулся из Нормандии, из Андели, куда часто наезжаю. Как только зарядил беспросветный дождь, я почувствовал, что больше не могу там оставаться, и сбежал в Париж. Я мог бы еще побыть и вкусить этой грусти, если бы не две старые англичанки, с которыми я жил в гостинице и которые только и делали, что сыпали пошлостями на невыносимом кокни. Не терплю вынужденного соседства: вот почему армия Уже не для меня.

И все же поклонился моим любимым нормандским лесам. Разве я не поэт, который может их воспеть? Или хотя бы иметь глаза, нос, чувства, дабы ощущать и неизбывное присутствие между Парижем и До-вилем.

Я выезжал за город едва не в первый раз с начала войны. В деревнях царит восхитительная и грозная тишина. Война — это крайнее ожесточение города, который пожирает последних крестьян.

Все эти деревни: Анд ели, Льон — радуют глаз, несмотря на груды мусора, которыми завалил их «туризм».

Почувствовал, что не могу отдыхать нигде, кроме Парижа. В провинции мне кажется, что все пялятся на меня. Вот если бы совсем уединенное жилище, но бывает ли такое? Крепкие-крепкие стены.

Белу два раза выходила со мной. Добра, нежна, но как-то непроницаема. Ужасно запуталась в своих обязанностях, рутине своих переживаний. Но нет ничего сильнее нашей нежности к друг к другу.

28 апреля

Воскресенье. Нескончаемые воскресные дни, когда я одинок и сижу в четырех стенах. Воскресенье — это день настоящего одиночества. Просто погрязаю в одиночестве, пресытившись сном, мечтаниями, чтением, иногда и письмом. Долгая месса, монотонный ритуал.

Дело дрянь в Норвегии. Упрежденные союзники не смогли ответить с нужным размахом, не рискнули пойти на все более и более необходимые крайние меры. Установится ли сообщение между Тронхеймом и Осло? Если так, то Норвегия фактически потеряна. Что подтолкнет к действию Балканы и Италию. Америка опоздает со своими самолетами в июле, когда начнутся атаки ни линии Мажино.

Единственно верным ответом на атаку в Норвегии было бы вторжение в Бельгию и Голландию. Но у нас нет для этого ни отваги, ни запасов, ни авиации.

Первая ошибка: мы не атаковали Италию в сентябре. Вторая: мы не ввели войска в Голландию в апреле. Положение хуже некуда.

Швеция обложена со всех сторон. Как только Бот-йИЧеский залив будет свободен, она падет, как перезрелый плод. Но, может быть, из-за страха перед Россией она падет в ноги Германии?

Возле Тронхейма мы, вопреки всем правилам, действовали мелкими подразделениями, которые обычно принимают то за патруль, то за армию спасения.

29 апреля

Полан написал мне откровенно хамское письмо под предлогом получить разрешение на публикацию моей статьи, которую пять месяцев он продержал в своем столе.

Он заявляет, что «НРФ» должен предоставлять свои страницы всем писателям, несмотря на их политические метания, важно, чтобы они в них не упорствовали: чего, как мне кажется, нельзя сказать об Арагоне, который как никогда погряз в коммунизме.

С другой стороны, он говорит мне, что не будь «НРФ» столь либеральным, меня давно бы занесли в «черный список», поскольку «я не далек от того, чтобы рассматривать торжество демократии как откат от цивилизации».

Я отвечаю, что Арагон был интернациональным агентом на службе у заграницы, тогда как я подчиняю свои пристрастия во внутренней политике национальным интересам.

Все так, но мне это стоит громадных усилий. Бывают минуты, когда я готов отчаяться во Франции, видя, как она гибнет в лапах еврейской и франкмасонской клики, подпадая под