Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

ходит. Я говорю: волки, кто ж еще. — Он подумал. — Не поверили.

— Рельсы давно перешили?

— Неделю. Меня гоняли за компанию с остальными путейцами с района костыли набивать. — Ничипор показал руки. Ладони у него были в свежих мозолях поверх старых. — Двадцать шесть лет я эту дорогу держал, а теперь сам её, значит, под ихние колёса. Немец, он всё по-своему меряет. Колея у них узкая.

— Поезда уже ходят? — в упор спросил я.

— Пока нет. Дрезины, эти да, ходят. А завтра пойдёт первый. — Ничипор понизил голос, хотя слушать было некому, кроме собаки. — С Барановичей на Лунинец. Мне велено ночью стрелку держать и фонарь зелёный показать им. Войсковой, говорят. Солдаты и техника. Сорок вагонов.

— Когда? — я уже прикидывал, как можно все организовать.

— После полуночи. В час, может. Как пропустят.

Я посмотрел на Семёна.

— Отец. Ключ путевой у тебя есть?

Ничипор помолчал. Посмотрел на меня долгим взглядом из-под бровей.

— Есть ключ и лапа тоже. — Он встал, полез под лавку, загремел железом. Вытащил длинный тяжёлый ключ с двумя зевами. Потом лапу — лом с раздвоенным загнутым концом. Положил это добро на стол рядом с хлебом. — Только я вам их не давал.

— Так и есть, отец. — заверил я его.

— Вы их у меня силой отобрали.

— Конечно, силой. — мы с Семёном кивнули.

— И меня связали. — Ничипор подумал. — Крепко-накрепко. Немец, он не дурак, проверит же, чтоб все натурально было.

— Свяжем, отец.

— И по морде дайте. Не сильно только, а так, для вида.

Семён хмыкнул. Первый раз за весь вечер.

— А сам не пойдёшь? — я взял ключ, взвесил. — Ты дорогу знаешь. Нам бы такой…

— Нет. — Ничипор не дал договорить. — У меня баба в Ганцевичах у дочки. И внуков двое. Я вам ключ дал, и хватит с меня.

— Хватит, — согласился я.

Связали мы его на совесть, руки за спиной, ноги к лавке. Ничипор сам показывал, где тянуть. Собачонку заперли в сенях. По морде я его бить не стал: просто размазал ему по скуле сажу из печки.

— Похоже? — Ничипор скосил глаза.

— Как настоящий. — заверил его Семён.

— Ну, с Богом. — Он помолчал. — Стык бери на кривой за мостиком. Там насыпь высокая.

2

— Билет в один конец, — начал я. — Кто…

Лукашин шагнул, не дослушав, и встал передо мной, руки по швам, лицо пустое.

— Я ещё не спросил. — для порядку сказал я и махнул рукой.

Утро было серое, сырое. Группа стояла полукругом между ёлками, у котла. Каша ещё не сварилась, и все были злые и голодные.

— Нужен путеец, — продолжил я. — Кто в железе понимает. Нужны крепкие руки и прикрытие.

— Я путеец, — Федотов потрогал перебитый нос. — До армии. На Октябрьской, в Бологом, шесть лет стыки менял.

— Почему раньше молчал? — удивился я.

— А раньше не спрашивали.

Яшка вышел, засунув руки в карманы.

— С меня крепкие руки. Меня железо любит, начальник. Я замок у немца открыл, и костыль открою.

— Костыль не открывают. Его выдирают.

— Тем более.

Мельников и Никита поднялись вместе, не глядя друг на друга. Пашка встал, поправил очки и стоял молча.

Каган поднялся тоже.

— Лёва. — я посмотрел на него исподлобья.

— Я знаю, что ты скажешь.

— Ну и?

— Ну и всё равно. — Он сел обратно сам, не дожидаясь. — Чтоб ты знал, я готов.

— Знаю.

Ещё четверо вышли из задних: двое эшелонных и двое из загона, тех, что с Федотовым. Гуляев, тихий, всё время молчал, и Сидоренко, у которого не хватало двух пальцев на левой руке. Их ему отбили прикладом ещё в загоне за то, что поднял руку в строю без спросу.

Семён протирал затвор. Жорка помешивал в котле и не поднимал голову. Кравчук отобрал у него черпак и сам начал мешать.

Днём Мельников разложил на плащ-палатке всё, что у нас было взрывающегося. Немецкие длинные гранаты с ручками — семь штук. Наши РГД — одиннадцать. Он снял с немецких рукоятки, головки связал проволокой вокруг одной целой.

— Под рельс положить? — Яшка присел рядом на корточки, разглядывая.

— Под рельс нельзя. — Мельников затянул проволоку плоскогубцами. — Тут за шнурок дёрнуть, и пять секунд. Паровоз за пять секунд сто метров проедет. Это не под рельс, а в окно, если понадобится.

— А рельс как тогда?

— Рельс руками, — объяснил Федотов. Он сидел рядом и рисовал прутиком на земле. — Вот стык. Накладка, четыре болта. Все это долой. Тогда рельс держится только на костылях. Их выдираем шпал на шесть с внутренней стороны. Привязываем верёвку, чтоб рельс лежал как надо. Дрезина спокойно пройдёт и ничего не заметит. Паровоз подходит — тянем, рельс съезжает в сторону. И всё.

— Сколько надо тянуть? — спросил Пашка.

— Шестерым. Сорок пудов он весит, рельс.

— Сколько тянуть по времени?

Федотов посмотрел на него.

— Пока не сползет.

— А если раньше начать тянуть?

— Машинист увидит, остановится и то, что будет дальше тебе не понравится.

Пашка помолчал, дотом достал из кармана огрызок карандаша.

— Мне нужно знать, с какой скоростью он идёт. И откуда видно паровоз. Я все посчитаю.

3

Двое с фонарём прошли в одиннадцать.

Выглядело все так же, как и вчера: передний светил под ноги, второй жевал. Узкий мостик через ручей с железными перилами был в двадцати шагах от нас. За ним насыпь поворачивала и поднималась, на повороте рельсы были выше метра на четыре.

Они прошли мостик. Передний посветил на стык, который нам был нужен. Нагнулся, постучал по накладке сапогом и выпрямился.

Семён поднялся из кювета справа от них, я слева. Передний успел обернуться на шорох, и фонарь в его руке светанул мне в лицо. Я ударил ножом под фонарь и попал в горло. Он выронил фонарь, и тот покатился по насыпи, пока я держал немца. Он бился, сипел, а я все крепче прижимал руку, скользящую по его рту. Рядом на шпалах уже хрипел второй.

Семён спустился с насыпи и погасил фонарь.

— Убрать, — шепнул я. — В ручей под мостик.

Лукашин