Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

развернулся и повёл в камыш по чёрной воде, где под ногами были только корни, и те прогибались.

Собака лаяла сзади ещё долго, но в конце концов замолчала.

Ваську Семён нёс на себе. Я хотел взять, но он отмахнулся.

В лагере нас ждали. Видели, наверное, издали: четверо идут, пятый висит. Кравчук поднялся с мешков да так и остался стоять. Нина пошла навстречу с сумкой, присмотрелась и замерла.

Ковальский всё-таки подошёл. Наклонился, осмотрел, потрогал висок с правой стороны.

— Сразу, — объявил он. — Пан командир, он ничего не успел понять.

— Он чернику мне собирал. — вздохнул я.

Ковальский посмотрел на меня поверх очков. Потом на мои руки. Я не помнил, когда успел вляпаться в рассыпанную чернику.

Хоронили под сосной на гриве. Копали втроём, как для Ковтуна: я, Семён, Пашка.

Ваську положили на край ямы. Кравчук подошёл, постоял, потом опустился на колени, достал из кармана горсть колотого гороха и высыпал Ваське в нагрудный карман. Застегнул пуговицу, поднялся, и отошёл, ни на кого не посмотрев.

Табличку сделал Семён. Фамилию и год рождения Пашка спросил у Федотова, который спал рядом с Васькой в загоне на одной соломе.

— Двадцать второго он, — Федотов потрогал нос. — С Мологи. Говорил, у них там всё затопят скоро. Море делают. Говорил, приеду, а деревни нету. Смеялся еще.

Семён вырезал: «Горохов Василий. 1922». Подумал и чуть ниже и мельче вырезал «Горох».

Каган постоял молча у могилы с пилоткой в руках, потом надел пилотку и пошёл к Горюнову, докладывать.

У меня ком стоял в горле. Я с усилием сглотнул и пошёл чистить винтовку.

6

Пашка пришёл ко мне, когда стемнело и сел рядом на корточки, протирая очки подолом гимнастёрки.

— Товарищ командир. Можно, я скажу?

— Давай.

— Он стрелял с восьмисот сорока. — Пашка надел очки. — Я по второму выстрелу считал. Звук пришёл через две с половиной секунды. Ветер у него был в лоб, слабый. На восемьсот сорок в лоб — это почти без поправки, но падение большое. Очень большое. Он попал в голову с первого.

— С восьмисот сорока? С первого?

— Ему не надо было пристреливаться. Он знал дистанцию, — Пашка помолчал. — лежал там раньше нас. Легковушка встала, где ему надо.

Семён сидел по другую сторону костра и слушал. Подложил ветку в огонь и не поднял головы.

— Охотник там, — подал он голос. — Солдат на опушке ворочается, жрёт, курит. А этот, может, с ночи ждал. Я его только по второму выстрелу и поймал. И то не знаю, попал ли.

— Стало быть, поджидал нас именно у сосны, — я смотрел в огонь.

— Именно там, где ты первый день лежал. — Семён кивнул.

Пашка снял очки, повертел в пальцах, надел обратно.

— Вы лежали там на сорок сантиметров правее, — добавил он тихо. — До того как подвинулись.

Я ничего не ответил.

Семён подбросил в огонь ещё ветку и невесело хмыкнул.

— Вторая собака у них, — поделился он. — Я по голосу слышал. Не рыжая. Ту сержант положил.

Пашка ушёл спать. Семён тоже. Я посидел у огня один, потом встал проверить посты.

У дальнего костра,у болота сидели пятеро из загона и Мохов с Яшкой. Говорили тихо, но ночью над водой далеко слышно.

— … а он ему в окошко, — Мохов рассказывал, размахивая ложкой. — С пятисот. В окошко, понял? Стекло вдребезги, шофёр — на руль. И клаксон загудел. Пашка говорит, весь день слышно было.

— Весь день — это ты брешешь, — усомнился Яшка.

— Ну, полдня.

— А кто это «Глаз»? — спросил кто-то из новых, молодой, я не узнал его голос.

— Командир, — объяснил Федотов. — Сомов Колька. Васька его так назвал. Как у беркута, говорит, глаз. Колька-Глаз.

— А Васька — это который рыжий?

У костра замолчали.

— Который рыжий, — подтвердил Федотов.

Кто-то подбросил в огонь сучьев. Искры взметнулись над болотом и их снесло слабым ветерком на запад, туда, где была дорога.

Я постоял ещё немного за ёлкой и пошёл к часовым.

На посту у тропы стоял Жорка. Увидел меня, вытянулся.

— Тихо, товарищ командир.

— Тихо — это хорошо. Смотри на запад.

— Смотрю.

Я пошёл дальше. А когда обернулся, он смотрел на костёр, у которого говорили про Кольку-Глаза.

Глава 15

1

Рельсы и новенькие костыли, не тронутые ржавчиной, блестели. В шпалах темнели старые дырки.

— Перешили, — шепнул Семён. — Видишь? Один рельс внутрь подвинули.

— Вижу. — кивнул я.

Мы лежали в кювете под насыпью в мокрой осоке и смотрели, как вдоль пути с фонарём идут двое. Вышагивали по шпалам не торопясь, винтовки на ремне. Тот, что с фонарём, светил под ноги на стыки. Второй жевал и смотрел по сторонам. Они прошли мимо нас в трёх метрах. Ушли на восток. Фонарь покачивался, уменьшался и пропал за поворотом.

— Час, — Семён лёг щекой на руки. — Как и вчера. Туда-обратно — час.

На западе в полуверсте у переезда светилось окошко будки путевого обходчика. Над крышей поднимался дымок. Мы подошли со стороны огорода, пробираясь через картошку. Под окном звонко залаяла мелкая собачонка. Семён сказал ей что-то тихонько, и она замолчала.

Дверь открылась, едва я собрался постучать.

На пороге стоял старик в железнодорожной тужурке с медными пуговицами в исподних штанах и в галошах на босу ногу. Он держал в руке фонарь, тоже железнодорожный, с жёлтым стеклом. Посветил в лицо мне, потом Семёну и наконец на винтовку у меня за плечом.

— Заходьте, — вздохнул он. — Раз уж пришли. Только собаку не трогайте, дурная она.

В будке было тесно и жарко. Печка, стол, лавка, на стене расписание в рамке и плакат про осторожность на путях. На столе лежал хлеб и стояла кружка.

— Как звать, отец? — спросил я, осматриваясь.

— Ничипор Савич. — Он поставил фонарь на стол. — Обходчик. Двадцать шесть лет на этом перегоне. Вы из леса?

— Так точно, отец.

— Это вы на шоше машины били?

— Мы. — признал я, следя за его реакцией.

Ничипор кивнул, будто так и думал, и сел на лавку. Отрезал от хлеба два ломтя и подвинул нам.

— Немцы ко мне вчера приезжали. Спрашивали, кто по лесу