Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

комендатуры, какой-то особенный, с собаками. Туда теперь каждую неделю ездит мужик Микола из деревни у болота.

Говорил он охотно и много. Рассказал бы и больше.

Из-за грузовика я вернулся один, подошел к Кагану, который сидел на бруствере с пилоткой, полной медальонов, на коленях.

— Сорок три, — сказал он. — Больше не нашёл.

— Хватит, Лёва. Уходим.

Он встал, бережно, держа пилотку обеими руками.

Пашка, стоявший у могилы Ковтуна, повернулся ко мне.

— Товарищ командир. Можно вопрос?

— Давай.

— Вы, когда стреляли в полицая. На пятьсот двадцать. Вы взяли выше на голову и ещё на ладонь. — Пашка смотрел на меня серьёзно, через треснувшее стекло. — А надо было на голову и полторы ладони. Вы попали в спину. А целились, наверно, в голову.

— Разумеется, — подтвердил я.

— Я так и думал. — Пашка кивнул сам себе. — Значит, на пятьсот у этой винтовки снос больше, чем у сержанта было в таблице. Я запомню.

Он повернулся и пошёл за остальными.

Семён шагал рядом со мной и, немного помолчав, сказал:

— Хороший пацан этот Пашка. Очкарик, правда, — хмыкнул Семён. — Как такого в армию взяли?

— А его не спрашивали.

Апанас ждал нас на том же пне. Увидел, встал, натянул сапоги. Посмотрел на Пашку и на винтовку у меня на плече.

— Ну, — протянул он. — Мёртвое место. А вишь, живого отдало.

Он повернулся и пошёл первым на восток.

Глава 14

1

— Да куда ж ты лезешь! Он его сырой жрёт, товарищ командир!

Кравчук держал рыжего парня за ворот как нашкодившего кота. Тот не вырывался и продолжал жевать, прижимая к груди что-то зажатое в кулаке.

— А ну разожми! — Кравчук слегка надавил ему на запястье.

У парня на ладони лежал жёлтый колотый горох.

— Он во рту мягчеет, — объяснил рыжий, с усилием проглотив. — Если подержать.

— Это НЗ! — Кравчук тряхнул его для порядка. — Неприкосновенный запас! Знаешь, что такое неприкосновенный?

— Это который трогать нельзя.

— Вот!

— Да я же немножко взял, пару горстей всего.

Мохов у костра заржал первым, за ним Яшка. Даже Федотов, который смеялся редко и осторожно, потрогал перебитый нос и хмыкнул.

Я узнал этого парня с ремнем от немецкой винтовки вместо обычного поясного. Он на первом привале после склада спрашивал, какое у меня звание. Сапоги ему с тех пор нашли разные: левый наш, яловый, правый немецкий, с подковкой.

— Фамилия? — строго спросил я.

— Горохов. Василий. — Он подумал. — Рядовой.

Тут легли уже все. Кравчук отпустил его и с отвращением посмотрел на свою руку.

— Горохов. И горох жрёт. Нарочно не придумаешь.

— Я ж не весь, — обиделся Васька.

Кличка прилипла раньше, чем он договорил.

Пашка, сидевший у огня с перископом на коленях, долго смотрел на Ваську. Потом повернулся ко мне.

— После голодовки организм требует, — сообщил он серьёзно. — Это физиология. Нельзя его ругать.

— Вот пусть свой горох заводит, — буркнул Кравчук и унёс мешок к себе.

Горюнов лежал на волокуше под ёлкой с картой на груди. Плечо у него заживало, а характер оставался прежним. Я опустился рядом на колено.

— Дорога Телеханы — Ганцевичи. — Я ткнул пальцем в карту. — Шесть вёрст на север. Полицай говорил, по ней у них всё к фронту идёт: железку ещё перешивать и перешивать. Справа болото, слева болото, дорога по насыпи. Объехать негде.

— И что ты там забыл? — со вздохом промолвил лейтенант, предвкушая очередную суету.

— Хочу полежать там три дня с винтовкой посмотреть хорошенько.

Горюнов посмотрел на ПЕ у меня за плечом, потом на меня.

— Ты что же, один собрался?

— Винтовка одна, товарищ лейтенант.

— Командир первым не ходит, Сомов. Сколько раз говорить. — он даже слегка глаза закатил.

— Командир у нас вы. А я так, рядовой с оптикой. Суету навести охота.

Горюнов прикрыл глаза.

— Суету, — повторил он без выражения. — С головой наводи. И к ночи каждый день здесь чтоб был. Понял?

— Есть.

У костра я встал так, чтобы все видели. Много говорить не пришлось: винтовку видели, урочище тоже.

— Дорога под трехдневным наблюдением. Я стреляю. Нужен второй номер, прикрытие и пулемёт на отходе. Немцы будут злющие, это я обещаю. Билет в один конец. Кто едет?

Пашка поднялся первым и поправил очки.

— Я второй номер. Мне положено.

Мельников молча встал и пошёл за пулемётом. Никита — за ним вторым номером, как у них уж заведено.

Каган встал вместе с Никитой. Я покачал головой.

— Лёва, тебе вечером людям про международное положение разъяснять. Мохов не потянет.

— Не потяну, — подтвердил Мохов. — Я Черчилля с Чемберленом путаю.

— Их все путают, — вздохнул Каган и сел. Спорить не стал.

Последним поднялся Васька. Рот у него опять был чем-то набит.

— А мне можно?

— Стрелять умеешь? — спросил я.

— А как же⁈ Нас в Осоавиахиме учили. Я значок имел. — Он подумал. — Немцы, правда, забрали.

— Едешь. Будешь смотреть мне спину.

Семён не вставал. Он и так сидел рядом и протирал затвор.

Жорка смотрел в огонь.

2

Мотоцикл я услышал раньше, чем Пашка его заметил.

Мы лежали на песчаном бугре на опушке под старой сосной. Корни у неё вылезли из песка и сплелись перед нами в своего рода бруствер. Внизу некошеный луг, за ним канава и дальше дорога. Справа и слева насыпь переходила в болото с осокой и камышом.

— Справа. — Пашка смотрел в перископ левым глазом. — Одиночный. Без коляски. Быстро едет. Километров сорок.

— Дистанция.

— До насыпи четыреста тридцать. — Губы у него шевелились. — Сорок километров — это одиннадцать метров в секунду. Пуля до него летит полсекунды с лишним. Вынос шесть метров. Это… три мотоцикла. Нет, два с половиной.

Мотоциклист вылетел из-за поворота. Пилотка, очки-консервы на лбу, сумка через плечо. Явно, курьер.

Я повёл стволом и обогнал его в прицеле на два с половиной корпуса. Вдох, половина выдоха. Пауза.

Выстрел.

Мотоцикл вильнул, завалился на бок и юзом проехал по насыпи в облаке пыли. Водила кувыркнулся через руль в канаву. Мотор взвыл и заглох.

— Попали, — Пашка не отрывался от