Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

Лежащий вывалился через пролом в траву. Второй выпал за ним, потом поднял лежащего под мышки и поволок прочь, в болото.

— Сто восемьдесят, — подсказал Пашка. — Двое. Ветер ноль.

Я смотрел в прицел.

Слева на насыпи у пятого вагона,кто-то закричал команду. Громко, отрывисто. Унтер стоял с автоматом и поднимал своих.

Я перевёл прицел на него. Выстрел. Когда я вернулся прицелом к четвёртому вагону, у пролома никого не было. Только полоса примятой травы и огонь в вагоне до самой крыши.

— Где двое? — спросил Пашка.

— Ушли.

Пашка ничего не спросил и повёл перископом.

С запада от переезда ударил пулемёт. Этот тот с дрезины. Она вернулась заметив огонь. Пули пронеслись по кювету и у ручья, где осока. Сзади вскрикнули.

— Сержант! Дрезину!

Мельников перенёс огонь. Фара лопнула, дрезина встала. Пассажиры с неё метнулись в темноту.

— Хвост! — Я скатился в кювет. — Федотов, Лукашин, Яшка, Сидоренко — со мной! Пять минут! Кто не успел — бросает!

Хвостовые вагоны не горели. Последние четыре стояли на рельсах целые, их не стащило: сцепка оборвалась раньше. Мы бежали вдоль насыпи к хвосту, мимо горящих вагонов, паровоза, из которого всё ещё бил пар. Жар обжигал лицо сбоку.

Последний вагон был закрыт с пломбой. Яшка сорвал ее ножом и откатил дверь.

Ящики заполняли его до потолка.

— Что там? — присмотрелся я.

Федотов оторвал крышку с ближнего. Консервы. Плоские банки с орлом.

— Тушёнка!

— Бери сколько унесёшь. Следующий!

Следующий вагон оказался с бочками, и Яшка закрыл его, не глядя. В третьем лежали ящики поменьше с красными крестами. Бинты, жгуты, вата, какие-то коробки с ампулами.

— Это Нине! Всё! Сколько можно! — распорядился я.

Лукашин и Сидоренко волокли ящик к кювету. Федотов нагрузился консервами, рассовал их за пазуху, в штаны, в карманы.

Из-под вагона ударил выстрел.

Гуляев, бежавший к нам от кювета с пустым мешком, споткнулся и сел на насыпь и посмотрел на свой живот.

Немец лежал под вагоном между колёсами. Я увидел его по вспышке. Он передёрнул затвор и выстрелил в Лукашина. Промахнулся. Лукашин бросил ящик, упал на колено, вскинул винтовку.

Мельников оказался быстрее, пальнул коротко прямо под вагон, искры полетели от колёс. Немец перестал стрелять.

Я подбежал к Гуляеву. Он сидел на насыпи и держался за живот обеими руками. Он смотрел на меня и молчал. Губы у него уже побелели.

— Гуляев. Гуляев, смотри на меня. — я обхватил его голову, чтоб не заваливалась набок.

Он смотрел. Потом его взгляд угас.

С запада по нам снова начали стрелять. С востока далеко за поворотом, прогудел второй паровоз. А может и бронедрезина.

— Отход! — Я поднял Гуляева на плечо. — Все отход! Бросайте, что не унесёте!

Лукашин не бросил ящик. Взвалил на спину, согнувшись вдвое, и побежал так.

6

Шли до рассвета, потом ещё до полудня.

Позади на западе стоял чёрный дым до неба, такой же, как над складом. Иногда что-то там лопалось, и доносился глухой хлопок.

Гуляева похоронили на первом привале на сухой гриве под берёзами. Яму копали Сидоренко и Федотов. Сидоренко копал одной рукой и помогал культей.

— Он из Гомеля, — Федотов опёрся на лопату. — Больше ничего не знаю. Не говорил ничего. Ни там, ни тут.

Сидоренко посмотрел в яму, потом в лес в сторону дыма.

— Говорил мне, — возразил он. — Один раз, когда нас гнали. Говорил: я, говорит, с поезда, а теперь опять в поезд. Не хочу, говорит, этого.

Засыпали молча.

Лукашин сидел под берёзой и бинтовал себе ладонь. Бинт был немецкий из того ящика. Нина подошла, отобрала у него бинт и сама взялась за перевязку. Он сидел, не двигаясь, и смотрел на дым.

— Командир. — Он повернул ко мне голову. — Следующий когда?

— Отдохни сначала. — бросил я, поворачиваясь к остальным.

— Я отдохнул уже.

Нина затянула узел. Лукашин встал и пошёл к Кравчуку, таскать консервы.

Яшка лежал в траве на спине, раскинув руки. Рубаха на нём была прожжена на спине в трёх местах от искр, когда он стоял на рельсах в свете паровоза. Он смотрел в небо и жевал травинку.

— Яшка.

— Начальник?

— Костыль на седьмой шпале. Кто пропустил? — резко спросил я.

— Я. — Он не обернулся. — Считал до шести. Шпал было семь.

— Ещё раз так сделаешь…

— Не сделаю. — Он перекинул травинку в другой угол рта. — Я теперь до семи считать умею. Научился.

Семён молча шёл рядом со мной весь день. Под вечер, когда встали на ночлег, сел рядом, протёр затвор и оложил винтовку на колени.

— Как тогда, — проговорил он.

— Тогда мы были в вагоне.

— Я тебя еще за шиворот тянул.

— Помню. — кивнул я.

Семён помолчал. Посмотрел на дым, который ещё стоял над лесом, только теперь серый.

— Там тоже один доску держал. В четвёртом вагоне.

— Видел. — отмахнулся я, не желая думать обо всем этом.

Больше Семён ничего не сказал, только хмыкнул, встал и пошёл к часовым.

Пашка сидел у костра, считал палочки на ладони.

— Товарищ командир. — Он поднял голову. — Ничипора теперь немцы спросят, как так вышло.

— Это будь уверен.

— А он связанный. — Пашка подумал. — Это вы правильно сделали, что сажей намазали.

— Это он сам придумал.

— А. — Пашка снова подумал. — Умный мужик.

Утром над болотом далеко на западе кружил самолёт. Тот же лёгкий с журавлиными ногами. Он медленно нарезал круги, но теперь уже не над нами, а над своим же составом.

Глава 16

Склад ещё горел. Над путями стоял чёрный столб, и внутри него время от времени что-то глухо лопалось. Пожарная команда из Берёзы третий час лила воду на пакгаузы, чтобы пламя не перекинулось. Сам склад никто не тушил — нечего было.

Обер-лейтенант Клаус Рёдер оставил машину у переезда, обошёл станцию полем и вышел к опушке. Оттуда пошёл назад, к проволоке. Так он ходил всю жизнь: от места, где зверь ушёл в лес, к месту, где он лежал. Где лежал, видно и так. Важно, куда уходил.

Трава на лугу была выбита полосами. Шли тройками, с интервалами. Падали, лежали, поднимались. Здесь двое залегли и стреляли: гильзы русские, винтовочные,