что чародеи суть существа привилегированные, но проклятые, которые практикуют искусство словами, «incantatores vocati sunt qui artem verbis peragunt». Вскоре этимология имени упражняет проницательность писателей, сменяющих эти светочи ученого мира. Согласно им, чародей есть очарователь, который поет в сердце другого, «intus in corde cantator». Нескольких могущественных или гармоничных слов ему достаточно, чтобы укротить души или взволновать стихии; он всегда действует чарами, «per carmina». Средневековье допускает обозначения заклинателей и заклинательниц: нужно остерегаться смешивать их с теми, что обозначают колдунов или волшебников, весьма отличных самих от некромантов и магов. По счастливой случайности, ускользнувшей от всех демонологов, это будет самый строгий дух своего века, который возьмется за определение. Ришельё сказал: «Магия есть искусство производить эффекты посредством власти дьявола; колдовство или злокозненное колдовство есть искусство вредить людям посредством власти дьявола: есть эта разница между магией и колдовством, что магия имеет главной целью показ, а колдовство – вред». Если мы отступим на один или два века, мы увидим, в языке менее точном, господство тех же мнений. Колдуны, колдуньи, стриги, которых им уподобляют и которые берут свое название от ночной птицы, саги, которые извлекают его от латинского слова «sagus» (прорицатель), занимают в интеллектуальной иерархии место гораздо менее высокое, чем люди, быть может более грозные, которых часто с ними смешивают. Жан Виер сказал о колдунах своего времени: «Они не ищут доктрины своего испорченного духа долгим странствованием… или изучением». В самом деле, далекие от того, чтобы походить на этих избранных людей, которые просили у науки больше, чем она должна была дать, колдуны, появляющиеся толпой во времена Возрождения, кажутся особенно жертвами своего легковерия и своей грубейшего невежества. Они вербуются, в общем, среди пастухов, монахов нищенствующих орденов, фанатичных крестьян гор. Они не всегда обманываются, подобно магам Средневековья, лишь иллюзиями своего сильного интеллекта, и книги – хранители сокровенных доктрин не нужны им; ибо, сказать по правде, их заклинания не покоятся ни на каком основании, предписанном наукой. За исключением Элоизы, которую бретонское предание сделало могущественной заклинательницей, мы не знаем в Средние века колдуний, которых можно было бы противопоствовать великим именам, столь часто извлекаемым здесь из мартиролога науки. Саги, стриги, колдуньи, волшебницы умножаются пугающим образом, начиная с пятнадцатого века, и «Молот ведьм», который есть, в сущности, лишь пространная глосса буллы Иннокентия VIII, направляет свои наставления особенно против женщин, одержимых злым духом, созданий жалких, погруженных почти все в глубокое невежество, говорит один демонолог, и которые, чтобы служиться энергичным выражением современника, не имеют иного учителя, кроме своей порочной фантазии. Без всякого сомнения, магические помазания действуют тогда пагубным образом на эти уже возбужденные воображения, и не без основания белладонна принимает с шестнадцатого века имя травы колдунов. Один искусный практик уже заметил это: «Масло, которое извлекают из семени дурмана, когда его наносят на виски, порождает сказочные видения; и некий род безумия, – добавляет он, – может быть возбужден у некоторых индивидуумов наркотическим началом дурмана, белены, пятнистого аконита, болиголова водяного; он возбуждается еще определенными опийными веществами, введенными в желудок». Этого более чем достаточно, чтобы объяснить искренность, так же как и упорство самых пугающих признаний. Итак, были мученики колдовства, как есть еще мученики самых святых убеждений. Не без основания суровый Симон Гулар смог сказать о жалких созданиях, чьи речи он отмечает с неким ужасом: «Это в действительности сивиллы собственного несчастья!» Репрессия была столь же ужасна, как и борьба ожесточена. Если шестнадцатый век насчитывал снисходительные умы, как Альциати, Понцинибии, Пигре, Монтень; были также умы непреклонные, как Боден, Деланкр, Боге, и, когда этот последний отдал свои пламенные страсти на службу обманутому веку, получили Кодекс колдовства. Нужно иметь в памяти это ужасающее писание, порожденное бредом невежества, чтобы составить себе справедливое представление о пытках, которыми наказывали мнимые тайны шабаша. Раз идея однажды была принята, что дьявол покидает лишь в последней крайности приспешников этих адских собраний, всякого рода пытки применялись без угрызений совести против тех, кто в них участвовал. Чтобы подвергнуться осуждению, тем не менее, всегда требовали признания в преследуемом преступлении; и, если его не получали, это было, как говорили, благодаря уловке дьявола, что жребий молчания предохранял эти мятежные духи. С тех пор, самые отвратительные обыски были пущены в ход, чтобы открыть это могучее клеймо, которое колдун скрывал под своими волосами или в самых сокровенных частях своего тела. Будучи однажды открытым, говорили, признания не заставляли себя ждать, и тайны шабаша раскрывались.
Но знают ли хорошо, когда начинается Шабаш и каково его истинное происхождение? Одни хотят, чтобы он извлекал свое имя от Сабазия или Сабазия, одного из наименований, навязанных Бахусу древностью, и шумные посвящения, где фигурировали тирс и лукошко, этот инструмент, любимый колдуньями, породили бы грозные собрания, которые были, на протяжении всего Средневековья, ужасом населения. Согласно другим авторитетам, это имя было бы навязано адским собраниям, которые председательствовал Сатана, по аллюзии на движения евреев и на диссонанс их голоса, когда они поют хором в день субботний. Не употребляя этого термина, принятого особенно в эпоху Возрождения, Капитулярии Карла Великого отмечают уже эти собрания и предают их отвращению верных. В пятнадцатом веке, когда введенное в заблуждение мнение сделало из несчастных вальденсов население колдунов, Ваудрерия не ограничилась возмущением порядка стихий и уничтожением урожая: она имела таинственные собрания, дьявольские пиры; она предавалась адским хороводам, которые обозначали под именем Мезкля и великого Мезкля. Шабаш вальденсов вполне подобен шабашу поздних веков и шабашу эпохи Возрождения; волшебницы и колдуны отправляются на него верхом на прутике или на помеле, чью насмешливую иронию семнадцатого века сделала отвратительной метлой; но этот шабаш прост в сравнении с тем, чем он станет. Столетие спустя, он вырастает, он окрашивается, он обращается особенно к разнообразию. Все, что бредовое воображение людей может выдумать, воспоминания мифологические, предания странные, легенды ужасные или гротескные, смешивается, сливается, тесно соединяется, чтобы составить полный двор Сатаны. Духи больные выдумывают новые преступления, и пронзительный смех дьявола поощряет тысячу грехов безымянных. Сам Вельзевул перестает облекаться единственно подобием козла нечистого; в шестнадцатом веке, он становится столь грозным в своих неопределенных формах, что судьи, объятые ужасом, отступают в страхе перед признаниями, которые собирается покарать костер.
Число реальных жертв за столько воображаемых преступлений не поддается сегодня исчислению. Наука статистики, сколь проблематичной бы она ни была на подобный предмет, не остается, тем не менее, безмолвной. Из совокупности ее расчетов можно заключить, что было больше костров, зажженных на закате колдовства, чем в эпоху, когда магия
