Читать книгу - "Генерал невидимого фронта. Он был одним из главных героев холодной войны - Владимир Николаевич Снегирев"

из книг, статей, интервью… Хотите, на лету назову вам несколько фамилий? Предатель Моторин, которого потом расстреляли, был сыном секретаря Архангельского обкома партии. В ПГУ служили сын генерал-полковника Сахаровского, зять начальника Московского управления КГБ Алидина, зятья министра морского флота СССР и председателя КГБ Белоруссии, сын управделами ЦК КПСС Павлова. Скандально известный Виталий Юрченко был зятем бывшего секретаря парткома КГБ адмирала Усатова, а заместитель резидента в Хельсинки Анатолий Шальнев — зятем зампреда КГБ генерала армии Цинева. Продолжать?

— Да угомонись ты. Что ты ломишься в ворота, которые и так открыты.

— Хорошо. Вернемся к Кочнову. Что можно сказать о его неожиданной смерти в Москве в конце 1980-го года? Эту смерть могли ускорить ваши коллеги?

— Я не знаю. Не располагаю фактами. Ты мне все больше напоминаешь того итальянского журналиста.

— Плевать! Я хочу добиться от вас хоть каких-то ответов. Вы не располагаете фактами. Верю. Но скажите, я могу так думать?

— Ты можешь. Но я не знаю.

— Пойдем дальше. В книге Соколова упоминается Валентин Ревин, его прокол с подставой в то время, когда вы были резидентом. Я встречался с Ревиным, когда он руководил представительством КГБ в Кабуле в конце 1980-х годов. Это тот самый человек? Мне он показался интеллигентным и очень смелым.

— Тот самый. Он приехал ко мне опером по линии научно-технической разведки, молодой, неопытный. Но толковый, инициативный, очень хотел добиться результата. И вскоре зацепил одного американского инженера. Стал кружить возле него, финты делать. Американец (как потом выяснилось, подстава ФБР) давал информацию по полупроводникам. В 1960-е годы у нас по этой теме мало чего было. Информацию он давал, как мы говорим, «дозированную». Но даже эта скупая информация получала исключительно высокую оценку наших специалистов. Дошло до того, что, как говорят, по этим материалам в СССР был даже создан целый НИИ, а тогдашний председатель КГБ Семичастный наградил оперативного работника именными часами. И вдруг, как гром с ясного неба, американцы говорят: «Убирайте своего Ревина». Тихо, без шума, но убирайте. Вот и вся история.

— А этот американец с самого начала был подставой или потом в ФБР побежал, когда понял, что имеет дело с советским разведчиком?

— Вопрос, конечно, интересный, но где я тебе ответ возьму?

Кстати, для Ревина эта история кончилась вполне благополучно. Он отсиделся в Центре, потом работал резидентом в Японии, получил генерала, возглавлял управление в ПГУ, был начальником Краснознаменного института разведки. О чем это говорит? О том, что настоящий высокий профессионал даже, проколовшись на подставе, не потеряется, все равно найдет свое место в Службе.

…В конце нашей довольно нервно протекавшей беседы в гостиную вошла Вера Михайловна. Обычно она сидела в кухне, а тут зашла:

— Ой, Володя, как хорошо, что вы здесь. Борис Александрович оживает во время ваших визитов.

— Ну не знаю. Сегодня он на меня уж больно наезжает. Чуть не бьет.

Она обрадовалась:

— Правда? Значит, у него хорошее самочувствие. Это верный признак.

* * *

— Разведка и этика. Разведка и мораль. Подобные вещи, видимо, слабо между собой сочетаются? Вот, например, приходит к вам сотрудник и говорит: «Есть возможность осуществить вербовку, но для этого я должен вступить в интимные отношения с иностранной гражданкой». Как вы к такому отнесетесь? Естественно, сотрудник — человек семейный, член партии, других за границу не посылали.

— По поводу партии, мне это до одного места. Если бы речь шла действительно об интересах дела, то я бы разрешил. Но в моей служебной биографии подобных эпизодов не было.

…Я напомнил Борису Александровичу, что в начале 1990-х он мне рассказывал о своей работе над кодексом разведки.

— Как с этим обстоит дело?

Он вяло махнул рукой:

— Действительно, мы в ту пору, когда закончилась холодная война, пытались разработать некие нравственные нормы для нашей профессии. Я, например, предлагал отказаться от наиболее грубых приемов, свойственных практике прошлых лет. Каких? Шантаж, использование психотропных средств, силовые акции…

Вот конкретно, что я предлагал, — Соломатин тяжело поднялся из кресла, подошел к книжным полкам, достал какую-то бумагу. — Зачитываю:

— не ставить под угрозу жизнь и здоровье людей, вовлеченных в разведработу; исключить использование психотропных препаратов, опасных технических средств, к примеру радиационного облучения, выведения из строя автомобилей;

— исключить такие способы вербовки, как шантаж и принуждение; агент разведки — это добровольный помощник;

— всякое поражение принимать с достоинством, не делать из этого вселенскую трагедию, отказаться от мести;

— согласиться с выводом серьезных американских аналитиков, согласно которому ведение разведки и возможные в связи с этим инциденты не могут повлиять на межгосударственные отношения;

— отказаться от искусственного нагнетания шпиономании и массовых высылок сотрудников загранучреждений лишь на основании ничем не подтвержденных подозрений;

— крайне осторожно относиться к деятельности разведок в сфере так называемых «активных мероприятий» или «тайных операций», как их называют в США;

— делать работу разведок более цивилизованной общими усилиями при равных правах и обязанностях.

Но теперь я тебе должен сказать вот что. Все это, скорее всего, говорилось в пропагандистских целях, в качестве пиара. Ты что же, всерьез поверил, что кто-то станет подписываться под какими-то правилами, брать какие-то обязательства? Нет, такого не будет никогда.

Все грехи, которые я перечислил, широко использовались в годы холодной войны. Особенно американцами.

— А нами?

— Нами — нет.

— Ну Борис Александрович! — Я укоризненно развел руками. — Так мы с вами не договаривались. Это же общеизвестный факт: как наши парни из Второго главного управления (контрразведка) подкладывали под иностранцев проституток; как подводили к ним педиков, а потом фиксировали на пленку их интимные контакты. А вы мне говорите, что наши — святее папы римского.

Он по обыкновению нахмурился, однако быстро сообразил, как ответить.

— Так то же контрразведка. Я о ней мало что знаю. А у нас «в лесу» такими методами брезговали.

— И все-таки давайте продолжим разговор о моральных границах в вашем ремесле. Вспомним Уокеров. Был в их семейно-шпионской эпопее один эпизод, который меня сильно заинтриговал. Речь о бывшей супруге Джона Уокера — Барбаре. Шифровальщик, как вы помните, опрометчиво раскрылся перед супругой в своей работе на КГБ. А она здорово «закладывала за воротник», постоянно нуждалась в деньгах и в состоянии подпития часто угрожала Уокеру, что сдаст его ФБР. Однажды на встрече с оператором «из леса» в Вене Уокер пожаловался на Барбару и предложил связнику подумать над тем, чтобы ее ликвидировать. Однако связник и глазом не повел, пропустил эту информацию мимо ушей. Вам, Борис Александрович, не кажется странным, что над агентом — самым ценным нашим источником в Штатах — тогда нависла прямая угроза, но