Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

самого исходила главная несправедливость. Может, стоило прибегнуть к самым низменным средствам — блефу, скандалу, интригам, чтобы мой уверенный пророческий голос был услышан.

Сразу, уже в 18-м, мне открылся полный упадок Франции и Европы, угроза последних дней. Но в своих мыслях я уже отдалялся от Франции. Мне надо было бы вознестись над Европой, оказаться в каком-нибудь Сильс Мария[119].

Я был бесконечно не прав, что не пошел до конца, отдался всецело пессимизму. Но в особенности в том, что прикрыл свой европейский пессимизм пессимизмом французским. Мне следовало бы писать памфлеты и эссе, а не мараться описанием зла во всех этих мелких вещах.

— Водевилист Бурде отказался ставить мою «Шарлотту Корде» во Французском театре. Весьма любезно он объяснил мне, что моя «Шарлотта» слишком прямолинейна. Как же. А после пошел курить опиум со своей хорошенькой глупой женой…

17 февраля

Финляндия трещит по швам, а я чувствую, как трещат мои буржуазные кости. Чувствую также, как трещат кости старой демократической, капиталистической и рационалистической Европы; что является для меня большим утешением.

Очевидно, что все расслабились от декабрьской передышки в Финляндии и приостановки военных действий на Западе. Все это скоро кончится. Гибель богов.

Теперь мы увидим, каковы истинные отношения между русскими и немцами. Не помогли ли немцы русским в эти дни на линии Маннергейма? Не собираются ли они захватить часть добычи и обеспечить себе Швецию и Норвегию? Или же будут осторожничать?

Коммунисты здесь воспрянут духом, а режим, который упустил случай в эти последние недели, будет кусать локти, так как их уже ничем не возьмешь.

Позиция шведов, отказывающих в помощи финнам, столь же отвратительна, что и позиция французов и англичан в отношении Чехословакии, Австрии или берегов Рейна. Они будут за это жестоко наказаны.

Вот от Европы отвалился еще один кусок. А сколько было до него и сколько будет после.

Все снова будут считать, что были обмануты прессой. Нейтральные страны погрязнут в беспомощности.

И на этот раз нам, по-видимому, не хватит решимости.

— Белу в зоне военных действий. Мертво ли ее тело, как мое, или же она отдает его какому-нибудь офицеру в доме свиданий? Тем лучше для нее, если она вновь обрела радость, для которой была создана.

— Я хотел бы уехать репортером на Восток. Наступает весна, и пора вылезать из берлоги. И я устал писать.

23 февраля

Так я и думал. Белу изменяет мне вот уже несколько недель. Она мне призналась позавчера вечером. Мы оба разрыдались. Но это было неизбежно. Я не спал с ней уже шесть месяцев. А что ей оставалось делать, ведь у нее такой темперамент, да и привычки, к тому же я сам разжег в ней по мере возможности сладострастие?

Почему она призналась? Хочется думать, потому что я сам умолял ее не лгать и не пятнать нашу любовь такой глупостью и мелочностью, как ложь. А может, она хотела вернуться? Или, наоборот, совсем отделаться от меня?

Продираясь сквозь темь поступков, инстинкт идет своей дорогой, на которой множество взаимоисключающих, на первый взгляд, этапов.

Ее признание причинило мне страшное страдание, но этому кричащему, острому страданию не оставалось ничего другого, как провалиться в бездну боли, что накопилась во мне из-за нее. Я так страдал из-за отсутствия согласия, духовной общности. Да, мы сходились по мироощущению, но ей не удалось раскрыться в духовном плане. Я же терпел ее благодаря нечеловеческому напряжению сил. Когда я с ней познакомился, я был так измотан, мне так хотелось забыть свое потасканное, нездоровое тело.

Но мог ли я забыть его? Смогу ли я когда-нибудь его забыть? Увы, оно живет страшной воображаемой Жизнью, которая питается, не зная насыщения, моим Духом. Мой дух просто истерзан каким-то тяжким вожделением. Как мог бы я забыть тело женщины, которое вплелось в ткань всех моих мечтаний и размышлений. Ее груди просто изводят меня.

Мне следовало физически отказаться от нее, ведь чтобы ее удовлетворить, мне нужно было пожертвовать здоровьем, загонять себя. К тому же женщина нужна мне всего лишь на несколько минут. Мне скучно часами нежиться на диване, я ругаю себя за это. Любоваться красивой женской грудью каждый день, минут пятнадцать, — вот все что мне нужно.

Она уверяет, что все так же любит меня, жить без меня не может. Наверное, это правда. За пять лет мы оплели себя сетью ласковых мыслей и сладостных привычек. Да кто, кроме меня, будет относиться к ней с такой задушевностью, с таким пониманием, добротой, лестью, мудростью?

Как я был прав, что не воспользовался первыми порывами ее страсти и не позволил ей совершить непоправимое. Меня волновала ее жизнь, дружба с мужем, любовь к сыну. Я прекрасно понимал, что никогда не смогу удовлетворить ее ненасытную натуру. Как и она мою.

Много ли я дал ее телу в первые три-четыре года? Наверное. Много ли она дала моему уму? Ему нравилось наблюдать за ее сильной натурой, она льстила его самым сокровенным устремлениям. Она воплощала для меня Возрождение, сосредоточенное в естественной и здоровой чувственности, облаченной в одежды изысканного воспитания, складки которых оживали под моей рукой на ее теле. Она не была чужда моим моральным запросам. Существо, которое могло показаться грубым тем, кто не знал ее души, было не чуждо угрызениям совести, какой-то разборчивости. Еще до знакомства со мной она доказала это в отношении своего любовника, смерть которого так мучила ее. Возможно, напрасно, но это свидетельствовало о подлинной силе отзывчивости.

Я не ревную, хотя был таким ревнивцем. Я знать не желаю о том, с кем ей пришлось мне изменить. Да был ди он один? Когда это все началось? Эти тайны меня уже не занимают.

Восхитительно то, что во мне она не сомневалась. Неужели она так уверилась в моей импотенции?

Да и правда: она всегда любила совокупляться. И поскольку все ласки, на которые я был способен, ее скорее раздражали и ничуть не занимали, она не могла о них сожалеть. К тому же она знает, что в глубине души я признаю ее правоту.

И тем не менее…

Что станется с этой пылкой дружбой, которую она мне оставляла?

27 февраля

Сладость одиночества с терновым венцом сожаления, меланхолии, изуродованного и вывернутого наизнанку желания.

Белукия отдаляется от меня или же, останься она со мной, разрыв неизбежен. Вчера я добился от нее этих слов: «Да, я все время буду уступать искушению, я все время буду изменять тебе». Не запоздало ли ее признание? Может,