Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

Все эти прихлебатели нынешнего режима испытывают какой-то стыд и беспокойство, в той мере, в которой их воображение может им приоткрыть замаячившую на горизонте опасность. Их незнание мира таково, что их воображение простирается не дальше собственного носа.

Эти буржуа, всей душой принявшие Народный фронт, если и отрицают коммунистов, то с большой неохотой, и никак не могут поверить в недружелюбие русских.

Он лицемерно рассуждал о цензуре и уверял меня, что Жироду любят и понимают в стране. Когда я говорю, что обычный человек не в состоянии понять выступление Жироду, его блистательные, но темные за этим блеском фразы, он смотрит на меня искоса.

Впрочем, он готов говорить пакости о многом. Эти люди не хотят отвечать ни за что конкретное, что же касается ответственности за все происходящее, они и думать о ней не желают.

— Странный телефонный звонок. Мужской голос настойчиво интересуется, не у меня ли Белу. Я сначала не понял и повесил трубку. Опять звонит. Кто? Муж? Или кто-то другой?

Может, она на фронте, как обещала. А если это был другой? Еще один ревнивец? Или муж любовницы ее мужа, грязный шантажист. Или просто какой-нибудь шутник.

Тягостное чувство. Но я больше не ревную. Не испытываю ни малейшего любопытства, только очень грустно. Еще три года назад я сошел бы с ума от ревности и тревоги. Очень грустно, и больше ничего.

Стало быть, ее муж все еще ревнует ко мне? Или просто хочет знать? Но в голосе была взволнованность, ярость.

Что же заставило его думать, что она в Париже, а не на фронте? У нее появилось новое увлечение? Тем лучше для нее. Но ведь она будет страдать.

Выходит, все ее разговоры о том, как она скучает по сыну, скрывали что-то другое. Или тут все вместе.

Так что же, мне всегда в ней сомневаться…

Но как один человек может не сомневаться в другом <..)[108].

12 января

От Белу никаких новостей. Она меня больше не любит. Потому ли, что думает, что я больше не люблю ее? Или потому что сама меня больше не любит? Она мне когда-то говорила, что просто перестанет меня любить, увидев или почувствовав, что я больше ее не люблю.

К сожалению, ее нынешнее запланированное отсутствие так похоже на то, как если бы она меня оставила навсегда. Она в конце концов осознала, что она никогда ничего не значила в моей жизни, даже во времена, когда она каждый день проводила несколько часов в моей постели.

Я пока еще не отчаиваюсь, но чувствую, как во мне растет какое-то непонятное отчаяние. Но какое именно? Станет ли оно смертельным. Если любовь уйдет из моей жизни, я, вероятно, и в самом деле начну умирать.

Белу единственная женщина, которую я любил так долго (пять лет. Я встретил ее у Клодин Лост в январе 1935. В следующий раз я увиделся с нею в марте, она сразу отдалась мне). Однако все это долгое время мне так и не хватило времени, чтобы ее полюбить. Как можно любить женщину, которую видишь только в постели, с которой никогда не бывает времени просто помолчать, забыться, забыть о ней, хотя она рядом. Ненавижу адюльтер. Я был тем уморительным героем, любовником сорока пяти лет.

Смогли ли бы мы жить вместе, никогда не разлучаясь? Как бы она, такая живая, активная, практичная я чувственная, стала выносить мои слабости, мои бредни, мою полную бесполезность, мою отрешенность от всего?

Меня интересуют только живопись, дома и сады Парижа, книги, международная политика, женское тело, примитивные религии. Она любит охоту, спорь когда ей звонят, все, что касается дома и семьи, сына! легенду своего мужа, половой акт.

Неужели она думает теперь о смерти? Смерть одного любовника уже разрушила то невероятное ощущение счастья, в котором она так долго пребывала.

Это счастье состояло в ее восхитительном здоровье (которому теперь грозит опасность), в ее аппетите, в ее красоте, в ее чувственности, в ее богатстве, в мудрости ее мужа, приветливости сына, в общественном спокойствии. Она никогда не думала о Боге.

А я о нем думаю? Уже нет, но он незримо присутствует в моих мыслях, обращенных на другой предмет.

Я не имею ни малейшего понятия о том, чем она занимается. Мне кажется, она непременно должна с кем-то спать, я не мыслю ее вне этого занятия. Но может, я все это придумал.

В конце концов, она многое выстрадала, и ей стал отвратителен мой чудовищный эгоцентризм.

То, что она меня бросит, было бы вполне справедливым: я так и не сумел с ней преодолеть это ужасное препятствие, коим является одиночество.

— Люди привыкли к этой войне, которая и не война вовсе. Окунувшись в эту войну, они с гораздо большим трудом вступят в войну настоящую. От этого у них у всех разовьется болезнь сердца, от которой никто не оправится. Упадок, должно быть, неотвратим, поскольку люди все с большим трудом переносят обычный ход вещей. Старику труднее оправиться от бронхита, чем молодому. Европа выйдет из этой войны в полном упадке.

Но что такое упадок без варваров на границах?

22 января

Полное однообразие зимней кампании. Ничего нового. Мы свыклись с финскими событиями и с их последствиями: слабость русских, зависимость русских от Германии.

Во Франции по-прежнему есть русская партия, и вокруг этой партии много людей, которые боятся разрыва с Россией. Я был прав, говоря, что русские надолго сохранят возможность давления на Францию и Англию.

Мы продолжаем терять время и не хотим предотвратить скорое наступление немцев на Востоке, в Италии.

Мы так и будем торчать на линии Зигфрида, а они мало-помалу вторгнутся и изменят Россию. Может, однако, они попытаются напасть на таких же недочеловеков голландцев. Но разве они недочеловеки? Там тоже есть немецкая партия? Не думаю. Есть какая-то партия мира.

— «Жиль» пользуется успехом. Полагаю, люди признают эту книгу значительной. Письмо от Мориака, который говорит, что это главная, основная книга. Письмо от Шардонна. Резкое неприятие Жераром Бауэром[109] и евреями.

Но я уже далек от этой книги, и она меня больше не волнует. Я слишком быстро отрешаюсь от своих писаний, к тому же полностью.

Я слишком быстро закончил «Шарлотту», чего я и боялся. Пока читал ее Николь, понял, что пьеса скомкана, не закончена. Сомневаюсь, что ее можно поставить, во всяком случае сейчас.

Теперь я ничем не занят. Напишу ли я роман о фантастических приключениях