Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

все то, что нас разделяет. Я вижу, как ее сердце разрывается из-за отъезда сына. Она может и страдать, и радоваться. В ней я встретил всю ширь женской натуры. Из буржуазии, но доброго, прежнего духа, когда великодушная человечность не была еще задавлена чопорностью и деньгами. Для нее деньги — это всего лишь что-то от счастья. Самая что ни есть широта женской натуры, как и Полин. Конни была куда уже. Как и я — и раньше, и теперь.

Белу плевать на приличия жить с женщиной при условии, что будешь ужасно экономить на себе или на ней, что большую часть дня будешь открыто и беспощадно посылать ее ко всем чертям.

В конечном счете я еще способен и, может быть, гораздо лучше, чем раньше, вынести присутствие женщины.

— Кажется, мои отношения с «НРФ» прервутся. Полан меня ненавидит, а мне ненавистен его склад ума. Ненавижу эту праздность ума, погрязшего в пустяках. Вся эта заумь обнаруживает совершенное отсутствие бытия. Еще один, кто в него не верит. Пешка сюрреализма. Пустота профессора, оправданная ложной теорией диковинного и невыразимого. И этот туда же — дает советы Франции.

При всем при том время от времени — видимость здравого смысла и проницательности.

В этом месте в дневнике вырезана половина страницы.

Ему бы следовало быть голубым. Все это сборище старых педерастов-протестантов: Жид, Шлюмберже[100], Полан и педераст-католик Роже Мартен дю Гар. А на подхвате старый еврей Бенда и холуйский еврей Кремьё[101], Сюарес, ложный еврейский гений. Плюс к тому несколько безымянных пешек.

Это чада импотенции Жида. Величайший импотент. Амьель и Жид — двое великих импотентов-протестантов, воздвигнувших себе дневниками памятники. Только вот Жид появился на свет в стране художников, где осталось столько следов творческого гения, что ему не составило труда скопировать его изысканные детали.

Величие Жида — это конец Франции. Жироду — карикатура на этот конец. Красиво закончить на красном словце. Искусственное роскошество, университетская память, затемняющая все уловки стиля.

А ведь я мог бы придать французской литературе лирическую силу северян, которая оформилась-таки благодаря Расину, Рембо, Нервалю! Несколько изуродованных фраз, затерявшихся в десятке необязательных томов, — вот что вылезло из моего чрева.

Повторяю, что считаю себя нормандцем, но разве не принадлежу я скорее к этим северянам Иль-де-Франс, о которых только что говорил: Расин и Нерваль с их зачехленной силой? Но от лиризма меня отвращает реализм в духе Флобера и Мопассана. Хотя был ли Флобер нормандцем? Барби остался на пороге реализма благодаря своим идеям. И Корнель. И Пуссен. И Шарлотта!

И все же я выше, чем… Октав Фейе[102]?

Великие революционеры были северянами: Робеспьер из Арраса (зеленые глаза, тевтонские черты лица), Сен-Жюст из Вермандуа, Дантон из Шампани (тевтонские черты лица), Карно из Бургундии, ле Ба из Арраса.

Только Эбер был, вроде бы, нормандцем. Марат — еврей[103].

Южане: жирондисты, Баррас, Сьевес. Хотя вот Мирабо. Но так ли он велик? Вместе с тем… Кутон[104], Бийо-Варрен[105] были, вроде бы, из Оверни. Баррер — южанин, да какой!

Я взбешен тем, что Полан приютил Арагона в «НРФ». От его стихов и романов как никогда несет этой невыносимой слащавостью, которая всегда внушала мне отвращение. Какой-то томный онанизм.

4 января

Несмотря на критический склад ума, люди, подобные мне, настолько прониклись окружающими настроениями, что не смогли предугадать того, что многие державы сохранят нейтралитет. Это была своего рода месть за неспособность Лондона и Парижа установить в 18-м мир и разобраться с притязаниями немцев.

«Раз вы не в состоянии разрешить немецкую проблему, оставайтесь ее заложниками».

Ключ к войне в осторожности Италии, России, Японии и других стран, на сей раз они надеются, что не пострадают в этой сваре, в которую нам хотелось бы их втянуть, но, наоборот, извлекут из нее выгоду с наименьшими издержками.

Но есть кое-что посерьезнее. Нейтральные державы (за исключением Соединенных Штатов, ну ясно) рассчитывают, как и Германия, на ослабление Франции и Англии. Не говоря уже о фашистском злопыхательстве.

В какой мере все это может быть компенсировано страхом перед Россией? А если России уже и не надо бояться? Нельзя ли нам подтолкнуть Италию к расчленению России, прежде чем до этого додумаются немцы. Но они должны были им пообещать Африку и часть Ближнего Востока.

Сможет ли Англия подарить Сибирь Японии? Японцы не могут там жить и хотят заполучить Китай. Их тянет на юг.

— На каких женщинах я должен был бы жениться по здравому размышлению? На Мане Хайльбронн? Она была красивой, богатой и серьезной. Но в ней была бестолковость богатых евреев, отиравшихся в высшем свете, закосневших в страхах, злопыхательстве, вечной левизне и в бессильных поползновениях на ассимиляцию. Меня бы замучила совесть. А дети, что бы со мной сталось, если бы меня снова обуял антисемитизм. Во всяком случае я не смог бы воспротивиться зову из Германии.

Самым мудрым было бы жениться на малышке Вибрей, которую я бросил на Римском дворе. Но она не могла иметь детей, мне бы надоело спать с ней, и она была беспросветной дурой. Что за идиота она взяла себе в мужья? Какого-нибудь многоопытного любителя опиума.

Николь? Но я ее и не любил по-настоящему. Мне не нравились ни ее шероховатая кожа, ни эта восторженная простота, отличавшая ее ум. Я уже писал, я слишком любил красоту.

Конни Уош была, конечно, лучше всех. Это была удача всей моей жизни. Мы с ней были одной крови, она бы открыла мне Америку, мы бы терзались и мучались настоящей драмой. Все, о чем только можно мечтать в браке. Но у нее не могло быть детей.

Мне следовало сделать ребенка Николь. Тем самым я бы спас ее и свою душу. Но <..).[106]

Будь я уверен в своей неотразимости, я мог бы приударить за многими другими, которых едва знал.

Меня также останавливала невозможность зарабатывать на жизнь. Я был обречен остаться холостяком или жениться на деньгах. Я не испытываю сожаления, что не стал писакой-тружеником, который корпит над каждой строчкой, чтобы купить платье жене или штанишки сыну. Могла ли нужда открыть в моем таланте источник более здоровых сил? Как знать? Может, я слишком заигрался со своей ленью. Но я ее так любил.

5 января

Позавчера ужинал с Рене Лапортом[107], сыном весьма влиятельного у масонов человека, посредственным писателем, окопавшимся у Жироду. С помощью отца он получил освобождение от призыва. Его жена была довольно