Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

Перечитываю «Вопрошание». Разочарован. Слабость, присущая любому стихотворению в прозе. Говорил же мне тогда Моррас, что это несуществующий жанр. А я ведь сразу выразил всю суть своей мысли. Что с тех пор прибавилось? Исправления.

Конечно, оно того стоило. Как и само блуждание этой мысли.

— Живу у своего очага, согревая себя мыслью, что мне не грозит ни холод, ни назойливое соседство других людей.

Радуюсь также своей импотенции, которая наполовину избавляет меня от женщин. По-прежнему нежно люблю Белу, но как она далека от меня. Может, воздержание убивает ее любовь? Вопрос, который я задаю себе со спокойным и несколько отчаянным любопытством.

От меня ее отдаляет семья и все ее привычные склонности. Не приблизит ли ее ко мне старость?

Чтобы убить время, вижусь с Николь, с которой меня связывает старая дружба, что для меня как бальзам на душу, и этой малышкой из Уругвая Сюзанной Сока[110], чье откровенное уродство как бы воплощает мою половую немощь. Я могу встречаться с таким страшилищем лишь потому, что у меня не стоит.

Не могу не думать о женской груди, которую так любил, так желал, так тщетно искал. Это становится метафизическим мотивом моего воображения.

24 января

В «Фигаро» Бриссон[111], похоже, вне себя от скандала, который устроил Бауэр, написав две записки Герман-тов (скорее, две записки Сванов), направленных против моей статьи об отсутствии Барреса[112]. Кажется, он боится, что я не захочу больше писать в «Фигаро». Мои статьи, по-видимому, имеют успех, что меня удивляет. Я всегда ожидаю самого худшего. Я пришел к нему с мыслью, что он принял сторону Бауэра и настроен против меня.

Я все время себя мучаю, ощущаю собственную неполноценность, черную меланхолию. Чем дальше, тем хуже. Все происходит так, словно я сам ищу повода, чтобы лишить себя покоя, напугать, унизить. Сокровенная наклонность моего характера с отчаянием, с необычайным инстинктивным неистовством бьется против нечаянного успеха, осаждающих меня удач.

Я скорблю, будто вот-вот потеряю свое привычное ощущение, что я изгой, презренный, законченный тип. Двадцать лет неудач тут ни при чем, я был таким еще в двенадцать лет в коллеже.

2 февраля

Не думаю больше об этом дневнике, вообще ни о чем. Я ноль без палочки. Сплошные разочарования и напасти. Не было ни одной одобрительной статьи о «Жиле». Никто не признает меня как романиста. Я хотел бы верить всем этим ничтожествам от критики, но они так часто ошибаются. Ну и что? Тем не менее мне кажется, что я не буду больше писать романов. Довольно рассказывать свою историю, а больше мне рассказывать нечего. Сотни раз я пытался найти сюжеты вне собственной жизни, но меня это мало интересует, и ничего не выходит.

Вместе с тем «Жиль» понемногу раскупается, но не больше чем другие, 6000 экземпляров.

«Шарлотта Корде» в руках Бурде, он отвергнет эту пьесу. Дениз Бурде, прочитавшая ее первой, отзывается о ней с отвращением. «Героиня слишком прямолинейна». Как же! «Слишком коротко», возможно и так.

Я работаю над сборником своих первых литературных опытов (стихи и малая проза. «Вопрошание», «Дно ящика», «Последовательность в идеях»). Как мало изменились мои идеи: любовь к войне и ненависть к декадансу; меланхолия разврата. Вот и все.

Я прекрасно вижу свои недостатки и причины собственного провала. Я всегда соскальзывал в несуществующий жанр или пытался оседлать сразу два: прозу и поэзию, эссе и мечтания, обозрение частное и обозрение политическое. Я редко доводил свой стиль до совершенства, или же напрочь лишал его жизни. Во всем этом сквозит какая-то сухость или излишняя сдержанность.

И это надо было бы издать небольшим тиражом, что тоже не очень хорошо.

Не получится ли так, что, пытаясь оживить, я окончательно все испорчу.

— Ужинал у Бурде с четой Мориаков и Водуайе[113].

С Мориаком не виделся целую вечность. Успех не пошел ему на пользу. Он много говорил о деньгах, рассуждая обо всем с каким-то гнусным напускным цинизмом. Вечное стремление сказать какую-нибудь гадость и одновременно выказать свое дружелюбие. Его хриплый голос лишь подчеркивает всю эту деградацию. Относительную, конечно, поскольку он всегда был светским человеком.

В силу своей странной предвзятости этот буржуа рассуждает словно заправский коммунист.

И все это под отупевшим взором Бурде, тогда как Дениз только и думает о своих маленьких педерастах.

Мадам Мориак все еще хороша собой, но ее красота увядает. Губы сухо очерчены. Она по уши увязла в Успехах своего мужа. А чего они стоят? Его поэма об Аттисе и Кибеле[114] довольно хороша, весьма сильна, вся пронизана чувственностью и написана твердым пером, хотя и несколько обезличена.

Я больше не читаю его романов. Бернанос намного его превосходит, хотя и не так мастеровит. Но разве лучшие всегда мастеровиты? Так же и с художниками. Значит, «Жиль» может быть хорошим романом?!

— Послал статью Бриссону, похоже, тот не хочет ее публиковать. А все из-за Бауэра. Станут ли чинить препятствия евреи из «Фигаро»? Характерно, что это светское издание находится в руках сутенера-еврея румынского происхождения, который женился на этой госпоже Коти, бывшей прислуге, вероятно. «Агентство Хавас» тоже, как мне сказали, в руках какого-то еврея (г-н Штерн). А Бюно-Варийа[115] в «Матен» еврей? Но, в конце концов, они не так прочно завладели прессой, как в Германии до Гитлера. Однако же вся редакция «Пари-Суар» состоит из евреев (Лазарефф[116], Миль[117], Гомбо, и т. д…); много евреев в «Марианне» и в «Энтран».

Они заправляют делами во всех крупных ведомствах (Гюисман, Кэн, Ролан-Марсель), Изящных искусств, Труда, Госсовете (Каен-Сальвадор), Сорбонне, медицине.

Впрочем, там, где их нет, ничуть не лучше. Евреи предпочитают все сохранять в целости, когда могут извлечь из этого выгоду. Они отдают предпочтение условностям в театре и везде (Галеви, Бернштейн, Тристан Бернар, Порто-Риш, Блюм). Они не привносят никакого мощного, творческого начала. Во Франции нет великого еврейского писателя (Моруа! Бенда = педанты, Сюарес = дутый талант).

Однако есть Бергсон. Полуеврей, как Пруст? Они не являются истинными революционерами. В России они наставили палок во все колеса. Долгие годы Троцкий был против Ленина, затем против Сталина. Остальные — Зиновьев, Каменев, Каганович — ни на что не годятся. В социал-демократии — гнусные консерваторы, ревнители того, что совпало с их пришествием, некая интеллигенция Второй Империи.

4 февраля

Перечитываю в растерянности несколько страниц «Гражданского состояния». Обнаруживаю, что не помню ничего из того, что я там