Читать книгу - "Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин"

но не весь одинаково. В середине площади стояли слободские, пришедшие пешком, кто с женами, кто с ребятишками. А ближе к лавкам и к реке стояли артели, и их я различал издалека, потому что держались они не толпой, а кучками по десять, по пятнадцать человек, и в каждой кучке стоял один, на которого косились, как на главного.

У самого спуска к реке, по-хозяйски широко, стояли бурлаки и речные ватаги: их не спутаешь, у них и зимой плечи развернуты под лямку, и старший у них не приказчик, а передовщик либо водолив, выбранный своими же. Рядом, опрятнее всех, в новых полушубках, держались плотники; у них на поясе топоры, а в глазах — счет, потому что у них заказы и имя. У пристанских амбаров переминались грузчики-биндюжники в кожаных фартуках, те, что таскают мешки с барж, у них смех и прибаутки, а за прибаутками — свой портовый обычай, которого ни один начальник не отменял. А дальше всех, к сторонке, у забора, стояли артельщики с меловых приисков; они пришли последними, встали в стороне и молчали, будто их тут и нет.

Я знал про ватаги от Толмачева. Знал, что они работают не от помещика, а от выбранного старшего, что деньги делят по паю и что атаман у них — власть, перед которой иной барин покажется мягок.

Я глубоко вздохнул, вспомнил строки своей речи, что писал накануне, и стал говорить.

Об отмене крепостного права, об указах Сената, о том, что воля объявляется с этого дня. Сказал про выкуп, что он общий, установленный, а не по счету барина. Сказал, что земля остается помещику и надела не отрезают, а дом и двор остаются за мужиком. Сказал, что работать всякий будет в артели, у кого захочет, но артелями станет руководить помещик или иной приказчик от государства, али купец.

Пока говорил про волю, слушали хорошо. Как только сказал про выкуп — по площади пошло шевеление, и я услышал, как в задних рядах кто-то длинно и смачно выругался.

— Сколько? — крикнули из середины.

— Выкуп по общей оценке, — сказал я. — По дворам объявят старосты, каждому его долю, в книге.

— А земля?

— Земля помещичья. Надела не отрезают.

И вроде все было спокойно, пока я не дошел в своей речи до артелей. На площади стало шумно, и возмущение пошло от артелей, а не от слободских. Сперва подали голос бурлаки, и сделали это резко.

Из передней кучки вышел мужик лет пятидесяти, широкий, с седой бородой, обрезанной лопатой, и сказал громко, не крича, но так, что услышали все:

— Стало быть, мы барину кланяйся, а он нам — милость свою? Мы в ватаге сами себе хозяева, у нас старший свой, выбранный. Нам чужого приказчика не надо. Мы сами знаем, как лямку тянуть.

— Чай, не барщина, чтобы нас по списку строить! — крикнул молодой, стоявший у него за плечом.

И за ними загудели остальные, и голоса пошли злые:

— Не надобен нам помещик!

— Мы его не видали!

— Мы на Волге живем, не на его пашне!

Плотники держались иначе. Их старший, сухой мужик в опрятном полушубке, в ответ не крикнул, а сказал спокойно, будто обсуждал цену за сруб:

— Мы за работу головой отвечаем, а не числом. Пусть они сами строят, а мы по своим договорам работаем, — он посмотрел на меня и прибавил: — Нам наше имя важно. Припишут к нам чужого — отвечать-то нам. Тогда мы новых подрядов вовсе не возьмем, вот и весь разговор.

Биндюжники у амбаров засмеялись.

— У нас тут не рекрутский набор! — крикнул один, вытирая нос рукавицей. — Кто умеет — тот и грузит, а кого прислали — пусть сами с ним разбираются.

— У нас обычай портовый, — добавил другой, постарше. — Старшего не присылают, а выбирают. И чужого старшего мы не признаем, хоть ты его из самого Саратова привези.

Только приисковые у забора держались тихо. Один из них, пожилой, в меховой шапке, переступил с ноги на ногу и обронил тихо, ни к кому не обращаясь:

— Мы по договору работаем, а не по указу. Пусть у них своя артель будет, а у нас своя.

Панфилов шагнул было вперед, но я успел положить ему руку на плечо.

— Погодите, Сергей Сергеевич.

— Не погожу, — прошипел он, не оборачиваясь. — Вы посмотрите, что делается. У меня людей — полтора десятка на весь город. Если начнется буза, не сдюжим.

Гул нарастал. Атаман бурлаков не кричал и не грозил, он стоял, расставив ноги, и говорил своим, не оборачиваясь к ним, и от этого выходило еще хуже: они слушали его, а не меня. За его спиной мужики уже подались вперед, и один, молодой, в кафтане с чужого плеча, крикнул:

— Пусть барин сам в ватагу идет да пай свой отработает!

В передних рядах засмеялись. Слободские, которые стояли ближе к крыльцу, оглядывались на них, и я видел, как на их лицах тревога сменяется азартом и некой хищностью, что всегда бывает в толпе, когда она чует, что страха нет ни у кого.

— Православные! — поднял руку отец Никодим, и его услышали. — Дайте сказать! Слово от государя слушайте!

— Мы слушали! — заорали из кучки у лавок. — Наслушались!

Кто-то толкнул воз, воз скрипнул и покатился, лошадь под ним шарахнулась, и визгнула баба с ребенком. Городовые взялись за шашки. Кушелев что-то кричал Панфилову, тыча пальцем в сторону ватаг, и в голосе его было столько злорадства, что я понял: он ждал этого с самого начала, чтобы сказать потом «я предупреждал».

Гул нарастал и грозил вот-вот перерасти в нечто большее, чем простые крики. Внутри у меня все скрутило от страха перед этой безликой и зловещей массой людей. И тогда сработали рефлексы.

Рука сама нашла под шинелью револьвер. Он легко скользнул из кобуры в мою ладонь и придал своей тяжестью мне уверенность. Какого-то единого врага передо мной не было, а потому я поднял руку и выстрелил.

— БАХ!

Грохнуло так, что заложило уши. На колокольне сорвались вороны и пошли низом над площадью. Лошадь под возом рванула и потащила сани в сторону, кто-то упал, кого-то удержали за плечи.

И стало тихо. Так тихо, что я услышал, как у меня стучит кровь в висках, и как в морозном воздухе расходятся дым и