Читать книгу - "Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин"

Дубовку, а потому окна в доме горели и спать еще хозяева не ложились. Сергей Александрович отпустил Корнея к конюшне, а сам пошел по двору, немного проваливаясь в свежевыпавший снег, поднялся на крыльцо и стукнул кольцом о дверь

Открыла ему сама Софья Александровна: в шали поверх платья, с лампой в руке. За ней в глубине дома пахло копченостями, вишневым вареньем и ее любимыми духами, которые Сергей Александрович помнил еще по последнему своему визиту.

— Наконец-то, — сказала она. — Я уже велела ставить самовар дважды. Проходи, проходи, не стой на пороге.

В гостиной было тепло, на пианино стояла новая модель парусника, видать подаренная Зубову недавно, так как ранее ее Сергей Александрович не примечал. Владимир Михайлович встретил гостя, тепло обнявшись, и предложил присесть. А сам умостился в соседнее кресло. Одет он был в сюртук, на столике рядом стояла початая бутылка коньяка, который он тут же предложил Винокурову.

— Рассказывайте, — сказал он, заполняя рюмки. — Мы уж все истомились — что за срочное собрание устроил Никифор Андреевич, на которое лишь помещиков позвал? Это связано с тем рескриптом государя, что недавно вышел?

Сергей Александрович сел, принял рюмку, заметив недовольно поджатые губы сестры, когда она зашла в зал, погрел коньяк в руках и рассказал Зубовым все, что было.

— Тогда понятно, почему нас не позвали, — покивал Владимир Михайлович. — У нас все слуги на найме.

— А про Романа что-нибудь слышно? — встревоженно спросила Софья Александровна. — Его же работа, а самого его и нет.

— Не было его, — ответил мужчина, помрачнев. — Собрание вел предводитель, говорил этот, из комиссии, Самарин. А Романа нет. Я, признаться, думал, что он приедет: писал мне, что отправится в уезд. Только в какой — не сказал, а я грешным делом подумал, что к нам направился. Но нет. Со мной потом Василий Емельянович поделился — мол, чтобы кривотолков не было, будто он у нас иначе, а не как у остальных, реформу вводит, не поехал. Вот и направили не его, а этого Самарина.

Софья Александровна взяла кружку с чаем с принесенного служанкой подноса и села.

— Наверное, это действительно так.

— Мосолов уже фыркает, — ответил Сергей Александрович. — «Вашего сынка работа» сказал. При людях.

Владимир Михайлович усмехнулся понимающе в усы.

— Этот может, — кивнул он. — Мосолов и на меня говорил, что я службу в порту несу не правильно. Такому лишь бы свое негодование высказать, а так его слова сами по себе не опасны. Опасно, Сергей Александрович, другое: ежели мужик на площади завтра поднимет шум, а другие еще и масла в огонь подливать станут. Полагаю, чтобы такого не случилось, для того вас так резко и сдернули из домов, — тут Зубов помолчал немного и добавил. — Я слышал, Губин выставит казаков. Да и у нас с порта матросов хотят подтянуть в оцепление, на случай, если мужик бузить начнет.

— Да, он о том на собрании говорил, — подтвердил Сергей Александрович.

— Это хорошо. Вопрос с этим выкупом — острый. Мужикам не понравится. Тут без показа силы не обойтись, иначе погромы быстро вспыхнут.

— И все же, — сказала Софья Александровна, — Роману я напишу. Пусть знает, что в своем уезде его не все проклинают.

Сергей Александрович посмотрел на нее через стол и вдруг понял, что за весь этот вечер впервые вздохнул ровно.

— Завтра в полдень на площади, — сказал он. — Пойдете?

— Пойду, — ответила Софья Александровна так, будто речь шла о премьере. — И Владимир пойдет. Ему по службе полезно послушать, а мне — любопытно.

— Куда уж я денусь, пойду, — подтвердил Владимир Михайлович, — но не как праздный зритель. Ежели начнется непонятное, я Губину помогу, чем смогу. Выделенные портом матросы под моим началом будут.

На другой день к полудню площадь перед церковью была полна так, что люди толкались локтями. Обедня кончилась, народ валил наружу и не расходился. У лавок стояли купцы в шубах, на заборах сидели верхом мальчишки, бабы держали ребят на руках, а впереди, шагах в десяти от церковного крыльца, стояли старосты — человек сорок — которых Губин согнал по волостям еще с утра и которые теперь переминались, не зная, куда девать руки.

Казаков было человек двадцать, и стояли они не строем, а вразброс, по краям площади, у съезжей и у лавок. Губин распорядился так нарочно: чтобы видели, что власть на месте, и в то же время, чтобы не выглядело, будто город обложен. Сам он стоял у крыльца, в мундире, без шубы, и от мороза лицо у него было красное, а глаза злые.

Самарин поднялся на крыльцо, развернул бумагу и подождал, пока гул не стихнет до терпимого.

Зачитывал указы Сената он недолго и без красот. Что государь дал волю, и эта воля объявляется с сего дня, что за волю платят выкуп, и выкуп этот установлен общий, а не по помещичьему счету; что земля остается за помещиком, надела не отрезают. Что работать мужик будет в артели, у кого захочет — у своего барина, у соседнего, у купца; что дети, которые теперь народятся, народятся свободными и никакого выкупа на них не будет; что для разбора всяких дел учреждается уездная комиссия, а в волостях управы и артельные советы.

Пока он говорил про государя, слушали молча. Как только сказал про выкуп, по площади пошло шевеление, раздались первые недовольные голоса.

— А земли-то совсем не будет? — крикнули из середины, и голос был молодой и звонкий.

— Только под подворьем, — ответил Самарин. — Надела не отрезают. Работать будете в артелях, по договору.

— А сколько платить-то придется? — закричали уже двое или трое сразу, и с разных сторон.

— Выкуп по общей оценке, — отвечал Самарин, повышая голос. — По дворам объявят старосты, каждому его долю, в книге. Платить будете в казну, по годам, а не барину в руки.

— А ежели нечем платить? — выкрикнул высокий мужик в рыжем тулупе, стоявший ближе всех, и на него обернулись сразу человек десять. — У меня шесть душ, а землю вы всю забираете и отдаете помещику. С чего я заплачу?

В толпе загудели. Губин сделал шаг вперед, но Самарин поднял руку, и он остановился.

— Все продумано,