Читать книгу - "Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин"

— Двенадцать, — повторил Трофим и начал загибать пальцы. — У меня девять душ, а в доме сколько? Девять, да мать, да жена, да семеро малых, да старики ащо… это ж!

— И с каждой? — спросил кто-то из-за соседнего стола, уже громче.

— С каждой, — подтвердил Панкрат.

— Так это же втрое против оброку выйдет! — Гаврила поставил кружку. — У нас шесть мужиков оброчных, а в доме девятнадцать человек. Этак и внуки наши не выплатят!

По комнате пошел шум. Кто-то встал, кто-то, наоборот, сел и придвинулся ближе. Слово «души» пошло от стола к столу, из угла в угол, и к двери, и там его повторили так, как повторяют то, во что сразу поверили.

— А приезжий-то этот, из столицы? — крикнули от печи. — Он про то говорил?

— Он про выкуп говорил, — сказал Трофим. — Про общий с души. А с какой — не сказал.

— Не сказал, — подтвердил Панкрат спокойно и налил еще по одной. — Зато сказал, что дети, которые народятся, будут свободные. Это как же? Значит, который уже народился, тот за себя и за отца платит, а который еще не народился, тот ничего не должен? По-божески это?

— Не по-божески, — сказал высокий мужик из-за соседнего стола и стукнул кулаком по столешнице. — Обманули!

— Обманули! — подхватили у двери.

Гаврила молчал. Он смотрел в свою кружку, и по лицу его было видно, что он еще считает — то ли души, то ли годы, за которые придется платить. Трофим же поднялся и, ни на кого не глядя, пошел к стойке.

— Тимофей Спиридонович, — сказал он громко. — Налей еще. С горя.

За перегородкой уронили ухват. В комнате стоял уже не гул, а сплошной говор, и в этом говоре все чаще звучало одно слово: приезжий. Кто-то предложил идти в участок, кто-то — к старосте, а один, самый молодой, в накинутом кафтане, сказал:

— Чего староста? Староста сам ничего не знает. Пойдем к приезжему, спросим по-хорошему. Он где стоит? На Нижней, в доходном дому? Рядом ведь.

— По-хорошему, — повторил Трофим и усмехнулся. — А как он тебе ответит? Бумагой помашет, да и все.

В участке, за три квартала от питейного дома, в кабинете горела одна свеча. Губин сидел в сюртуке, мундир висел на спинке стула, и перед ним на столе стояла жестяная кружка с чаем, к которой он не притронулся ни разу за весь вечер. Рядом лежал лист, и на нем его рукой были выписаны фамилии, а против двух стояли крестики.

Тут в дверь постучали.

— Что там? — спросил Василий Емельянович, не оборачиваясь.

Вошедший десятский Федот в тулупе и с шапкой в руках, переступил с ноги на ногу.

— У Тимофея тесно стало, ваше благородие. Пьют. Про души говорят.

— Про души, — Губин наконец взял кружку. — Кто говорит? И что?

— Да все! Но Артемка отметил, что началось, когда дворовый Мосолова, Панкрат, туда зашел. И еще человек от Кулыгина, Алешка, там сидит. Странно это, чего дворовым в питейке сидеть, а не рядом с барином быть? А говорят про то, будто кажную душу выкупать потребно будет, а не тока те, что под тяглом ходят.

Губин отпил чаю, поморщился, что остыл, и поставил кружку.

— Дворовые, — сказал он. — Ну да. Мужику про такое в голову не придет. Наверняка этих дворовых сами же Мосолов с Кулыгиным и послали. Да еще и чушь эту в уста их вложили, чтобы шум поднять да потом сказать: вот, мол, что ваша реформа делает — мужика на бунт подбивает. Шалишь… — прошептал Губин, качая головой, — у меня их трюк не пройдет.

Он встал, подошел к окну и приотворил внутреннюю створку. С улицы тянуло холодом и далеким, еще неясным гулом, каким всегда отзывается пьяная толпа.

— Казаки на месте?

— Стоят, как велено. У съезжей и у лавок.

— Казакам команду не давать, покуда я не скажу, — Губин повернулся. — Они пусть стоят и будут наготове. А как начнется — тогда и покажутся. Матросов Зубова сколько?

— Тридцать два человека. Владимир Михайлович сами при них.

— Хорошо, — Губин подошел к столу, взял лист и постучал по нему пальцем. — Слушай, Федот, и передай всем, с кем стоишь. Городовым и матросам не пить ни капли. Ни одной. Кто выпьет — того я сам на каторгу отправлю, где гнить будут до конца своих дней. Драться без нужды не велю; но ежели толпа полезет — хватать не всех, а тех, кто впереди голосит да руки норовит распустить. Дворовых особливо хватайте — неча им по питейным сейчас шастать. Их потом не отпускать ни под каким видом, даже ежели барин приедет просить. Для начала мы сами с ними поговорим, что они там забыли. Понял?

— Понял, ваше благородие.

— И еще. Если холодная переполняться начнет, то тех, кого первыми схватили, выпускать с пинком под зад и напутствием — домой вертаться, покуда не передумали. Только дворовых, если схватите, держите не выпуская.

Губин снова подошел к окну. Гул на улице сделался ровнее и ближе; где-то за углом запели, не в лад, и сразу оборвали.

— Фонарь на каланче, — сказал он. — Как я велю зажечь, значит, начинаем. Не раньше. Пусть накричатся всласть, пусть до приезжего дойдут, но чтобы до него никто пальцем не дотронулся. Мне нужен шум, Федот, а не кровь. Ежели будет кровь, нам с тобой завтра не бумаги писать, а объяснения.

— А ежели они до приезжего не дойдут?

— Дойдут. Я их породу знаю — обязательно дойдут, — сказал Губин. — Пусть Юрий Федорович сам послушает, чего от него хотят. Он человек столичный, ему полезно.

Федот потоптался и вышел. Дверь за ним хлопнула, и в караулке раздался его голос, которым десятский передавал приказ капитана.

Губин сел, придвинул лист и поставил против фамилии Мосолова еще один крестик, рядом с первым.

К десяти часам на Нижней улице стало тесно. Из питейного дома вышли не все сразу: сперва трое, потом еще пятеро, потом вся комната, и вслед за ними вывалились на снег и те, кто стоял у двери, и те, кто сидел у печи. Тимофей Спиридонович вышел