Читать книгу - "Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин"

— сказал Самарин. — Как и написано в указах: идешь в артель и зарабатываешь. Артель берет заказ у помещика, купца или казны, работает и платит каждому работнику, а уж из этого заработка и идут выплаты. Ежели заказы у артели скудные, или их совсем нет — тогда управление артелью у помещика отнимают и передают другому, кто за этим следить будет особливо. Никто последней копейки отнимать не будет. Из оплаты будет идти лишь доля в выкуп, остальное — на жизнь.

Мужик в рыжем тулупе хотел еще что-то сказать, но его перебили.

— А ежели мы в артель не желаем? — заорали слева, от лавок. — Мы не барские, мы мещане!

— Мещан реформа напрямую не касается, — ответил Самарин. — А потому и кричать не надо. Только тех, кто в крепости состоял, должен свой долг в артели отработать.

Гул не унимался, а, наоборот, рос; недовольство на лицах нарастало, кто-то уже и шапку от горячности скинул, кулаками стали потрясать. Губин уже стоял рядом с Юрием Федоровичем на ступеньке, готовый дать в любой момент отмашку казакам, и те внимательно смотрели на капитана, положив руки на эфесы шашек.

Самарин поднял бумагу над головой.

— Довольно! — крикнул он во всю мощь своих легких. — Сказал я вам главное, а по частному делу получите ответ не от меня, а от старосты своего и от уездной комиссии. Старосты здесь, у крыльца. Кто чего не понял — иди к своему старосте, он запишет и передаст в комиссию. На том объявление окончено.

Он свернул бумагу и сошел с крыльца. В толпе загудели еще сильнее, но в толпу стали вклиниваться казаки на лошадях, разбивая ее на мелкие ручейки. Вид грозных мужчин с оружием наизготовку привел многих в чувство, а самых горячащихся унимали соседи, пока казак не подоспел да не огрел всех без разбору. Люди стали потихоньку расходиться с площади. Сначала купцы пошли, потом мещане, которых указы не касались, а там уже и мужики из крестьян стали поворачиваться к старостам, чтобы получить ответы.

В участке, куда Самарин пришел прямо с площади, было холодно и пахло мокрой шерстью. Губин снял мундир, налил себе воды из бутыли и выпил залпом.

— Могло быть хуже, — сказал он. — Если бы затянули с ответами, то без крови не обошлось бы.

— Могло, — согласился Самарин и сел к столу. — Теперь слушайте, Василий Емельянович, что дальше. До среды нужно окончательно определиться с уездной комиссией. Состав, где размещаться будет, в какие часы работать. С главой той комиссии проще — сказано в председатели поперву исправников ставить. А потому вы ее председателем будете. Осталось найти казначея, агронома, да двоих от думы. И еще помещиков из соседних уездов, которые пригляд вести будут. Как это сделаем, так и дальше идти можно.

— Артели тоже после?

— Да, — Самарин достал из портфеля листок и положил перед Губиным. — Сперва должен быть орган, который эти артели утверждает и книги ведет; иначе через месяц у нас будет три артели и тридцать жалоб, и разбирать их будет некому. Как только комиссия встанет, определяем мужиков в артели, а артели распределяем между помещиками — по заказам и по управлению. Вот тогда только и начнется то, ради чего мы приехали.

Губин посмотрел на листок, потом на Самарина.

— А с такими, как Мосолов, что делать?

— Мосолов получит артель на общих основаниях, — сказал Самарин. — И ежели управится лучше других, то через год получит вторую. Я не отбираю у него ничего, покуда он сам не докажет, что управлять не умеет.

За окном площадь пустела. Мальчишки, которые сидели на заборе, спрыгнули и ушли, старосты разошлись по дворам, на первый взгляд все обошлось. Но что будет вечером, когда мужики все обсудят меж собой, да еще и чарку-другую примут на грудь? Этого не ведал никто. Зато Губин понимал, что расслабляться пока рано. И пошел о том же предупредить казаков, да Зубова с его матросами.

Но кроме Дубовки в этот же день похожее собрание шло еще в одном уезде. И вот там такого же спокойствия не наблюдалось.

Глава 11

13 февраля 1860 года

Хвалынск

Ночью я почти не спал. Аграфена Иванова предлагала мне какую-то настойку, которая должна была сон навести, но я отказался. Заварил себе чай, но не пил, а только держал кружку в руках, чтобы согреть пальцы, и смотрел в окно, за которым ничего не было, кроме снега и угла соседней крыши. Речь я переписал три раза и к утру знал наизусть, но легче от этого не стало. Впервые буду выступать перед толпой, да еще в этом времени. И люди придут простые, которые на дуэль за непонравившееся слово вызывать не будут, а скорее в морду дадут, если случай представится. И пусть уезд мы выбрали оброчный, где артели — дело привычное и всем знакомое, но все равно… боязно было.

Утром Тихон подал шинель. Я проверил, как сидит кобура: револьвер висел под левой рукой, под шинелью, так что снаружи не было видно ничего, кроме чуть оттопыренной полы. Привычка, заведенная еще в Царицыне после неудачного, для бандитов, нападения на меня. Я не собирался им пользоваться, но без него уже чувствовал себя, будто забыл надеть портки.

Площадь перед церковью была полна еще до конца обедни. Хвалынск — город торговый, и в воскресенье здесь не работают, а торгуют, а потому на площади стояли возы, у лавок толклись мещане, у съезжей — десятские, которых Панфилов согнал с утра. Городовых он выставил полтора десятка, и они стояли не в ряд, а по углам, как столбы, у которых, однако, есть глаза.

Дул низовой ветер, с Волги, и тащил по наметенному снегу шелуху от семечек и запах конского навоза. К нему добавлялись запахи дыма из печных труб, рыбы и сдобы, продаваемой вразнос.

Помещики стояли отдельно, у церковного крыльца: Кушелев впереди, в шубе с поднятым воротником, за ним еще трое. Купцы — у лавок, Толмачев с ними, в своей хорошей шубе, с непокрытой головой. Отец Никодим вышел на крыльцо в ризе, и когда я поднялся к нему, благословил меня широкой рукой так, чтобы видела вся площадь.

— Говорите, Роман Сергеевич, — сказал он тихо. — И не бойтесь. Народ вас слушает.

Народ слушал,