Читать книгу - "Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин"

следом и долго смотрел вдоль улицы, как его гости удаляются, а потом вернулся в дом и запер дверь на засов.

Шли не строем, а кучей, и с каждым шагом толпа росла: из переулков выходили другие мужики, кто-то выскочил из ворот в одном тулупе на рубаху, кто-то тащил за собой соседа, а двое несли фонарь, и в желтом пятне света было видно пар изо ртов и поднятые руки.

— К приезжему! — кричали впереди. — К приезжему, спрашивать!

— По-хорошему спросим, — говорил Гаврила, шагая в середине и все еще надеясь, что так и выйдет. — Скажем: так, мол, и так, ваше благородие, объясните про души.

— Объяснит он тебе, — отвечал Трофим. — Держи карман шире.

Панкрат шел впереди, но не первым, а за теми, кто кричал громче всех, и когда у очередного забора к толпе прибавлялись новые люди, он оказывался как раз рядом и говорил им то же самое, коротко, чтобы запомнили: за каждую душу, за бабу, за младенца.

У доходного дома на Нижней улице, где снял комнаты приезжий из столицы, толпа остановилась. Дом был двухэтажный, каменный низ, деревянный верх, с крыльцом под навесом и с фонарем у двери. В окне второго этажа горел свет.

— Эй! — закричал молодой в накинутом кафтане, и его голос сорвался. — Ваше благородие! Выходи!

Никто не вышел. В соседних окнах задергивались занавески, в одном мелькнуло лицо и пропало.

— Выходи, говорят! — заорали уже человек десять разом. — Про души скажи! За младенца сколько?

Кто-то стукнул в дверь кулаком. Кто-то бросил в нее снегом, и снег прилип к доскам. В задних рядах засмеялись, и от этого смеха передним стало смелее.

— Долой приезжего! — закричали от фонаря, и это было уже не про выкуп, а гораздо серьезнее.

Дверь отворилась не от их стука. Самарин вышел сам: в шубе поверх нательного белья, без шапки, и от мороза у него сразу заиндевели усы. Он встал на верхней ступеньке, поднял руку, призывая к тишине. Поначалу это даже возымело эффект.

— Господа, — сказал он громко и ровно, как говорил на площади. — Я вам все сказал днем, и только то, что было написано в указах Сената, от себя ничего не добавил. Ежели чего не поняли, приходите завтра в участок. Я приму каждого.

— Про души! — закричали ему. — За всякую душу платить?

— Про какие души? — Самарин опустил руку и обернулся, будто искал рядом кого-то, кто объяснит. — В указе написано — выкуп с мужика, с того, кто в крепости состоял. Дети, которые народятся, свободны.

— Врешь! — крикнул Панкрат, и его услышали все, потому что он стоял близко к крыльцу. — Барин бумагу читал! За бабу, за старика, за младенца!

Толпа подалась вперед, и ступеньки под ногами передних скрипнули. Кто-то схватил Самарина за полу шубы, кто-то тянул к нему руку через головы, и в этом движении сразу пропал всякий разговор: люди уже не спрашивали. Разгоряченные хмельным вином и речами, они желали выместить свое непонимание и злость на том, кто принес в их жизнь разлад и неясность.

На каланче зажегся фонарь.

Это увидели не сразу. Первыми увидели те, кто стоял у фонаря и глядел не на дом, а вдоль улицы, и один из них сказал негромко:

— Никак пожар?

Свисток прозвучал с двух сторон сразу, пронзительно и коротко, и следом за свистком из переулка, из-за поленниц, от ворот вышли городовые. Их было немного, но они шли не по одному, а по двое, прямо в толпу, не останавливаясь.

— Разойдись! — крикнул урядник. — Именем закона, разойдись!

С Нижней улицы, от порта, подошли матросы: тридцать человек в черных шинелях, с ружьями и тесаками, впереди офицер. Владимир Михайлович Зубов шел без шапки, с непокрытой головой, будто вышел из дому на минуту. Он остановился шагах в пятнадцати от толпы, оглядел ее и сказал своим спокойно, так, чтобы слышали только они:

— В воздух, два раза. Потом в штыки, но не колоть. Если бабу или ребенка увидите — пропускать.

Первый выстрел легонько встряхнул улицу. Второй ударил по ушам, и в переулке завыла собака. Толпа ахнула и шарахнулась назад так дружно, что передние повалились на задних, и на снегу осталась лежать чья-то шапка.

Городовые вошли в эту рассыпавшуюся кучу и начали выхватывать тех, кто был впереди и голосил. Матросы разошлись полукругом, взяли толпу с двух сторон и потеснили остальных к заборам.

— Не бей! — крикнул кто-то тонко. — Не бей, дяденька, я так!

— Домой иди, — сказал ему матрос и толкнул в спину. — И вот так, чтобы я тебя больше не видел.

Самарин стоял на крыльце, и его уже никто не держал. Шуба на нем распахнулась, он смотрел, как по улице кто-то с воем катается, держась за бок, другой ругается и третий бежит. Та самая толпа, которая недавно требовала от него ответов и хотела даже растерзать, сейчас стремительно таяла, словно снег под ярким солнцем. Потом он поднял руку и хотел что-то сказать уряднику, но тот был уже далеко.

— Юрий Федорович, — сказал домовник, выскочивший из-за угла в валенках и без шубы, — барин, идите в дом, ради Христа. Идите, я дверь запру.

Самарин не двинулся.

— Чего они хотели-то? — спросил он, ни к кому не обращаясь. — Я же им все сказал. Если не поняли, то почему утром не прийти?

— Про души кто-то слух пустил, — сказал домовник, — будто выкуп будет за кажного — и стар и млад платить должон.

— Бред, — покачал головой мужчина. — Как этому могли поверить?

Зубов подошел к крыльцу. На его лице не было ни ярости, ни недовольства — просто усталость человека, которому не дали отдохнуть и пришлось выполнять не слишком приятную работу.

— Юрий Федорович, — сказал он. — В дом. Я у крыльца поставлю двоих на всю ночь, чтобы больше ничего не повторилось.

Хоть толпу и удалось отогнать от дома Самарина и рассеять, а многих зачинщиков схватить, спокойнее в городе не стало. Рассеянная толпа разбилась на кучки, которые стали метаться по Дубовке. В одном конце города загорелся сарай с сеном, и пока его тушили, в другом колотили в ставни и требовали хозяина. Городовые с матросами ходили по двое, разгоняя тех, кто решил пошалить