Читать книгу - "Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин"

лучше в Петербурге. Увы, Роман не приехал. Зато из разговора с Самариным капитан вынес, что тот Романа прекрасно знает и отношения с Винокуровым у Юрия Федоровича достаточно хорошие. Да и сам он приближен к правящим кругам столицы. Потому можно и нужно налаживать отношения с этим человеком.

Сама реформа Губина не пугала. Пусть он и получил летом одну деревеньку и сам стал помещиком, однако крестьян там немного — сорок душ, из них двадцать два тягла, — да и те все в основном на оброке у капитана сидят. Он даже помнил, сколько причитается: по пятнадцать рублей с тягла, триста с небольшим в год. И эти деньги, даст бог, он увидит только на следующий год в Покров. А пока и брать с крестьян нечего. И надо было как-то думать, где им работу найти, чтобы они смогли этот оброк выплачивать вовремя и утаить ничего не могли. А тут и думать не придется! Просто распределить своих крестьян по артелям, и начнет денежка капать. И не будь он капитаном-исправником, то можно было бы подумать о том, чтобы взять самому главенство над одной из артелей и показать себя хорошим управленцем. Связи у него благодаря службе имеются обширные и самого разного толка. И среди купцов он известен, да и их грешки знает, и приказчики при его виде шапку снимают, кланяются, и все местные помещики ему благодаря службе знакомы — уж сколько раз в год по их имениям он объезд делает! Показал бы себя, а там глядишь и еще пару артелей под управление ему дали бы — ведь далеко не все помещики смогут хорошо ими управлять, это Губин видел по своему уезду. Уж в этом Василий Емельянович не сомневался. Вот они-то и станут главными противниками реформы. И на таких надо бы Самарину указать и пояснить, почему они могут начать втихую саботировать внедрение реформы в жизнь.

Мужчина потянулся за карандашом и на обороте исписанного рапорта стал писать фамилии: Мосолов, Кулыгин, вдова Безобразова, еще двое помещиков помельче. Против Мосолова поставил крестик, против Кулыгина — вопросительный знак, потому что тот был из тех, кто всегда соглашается, а делает по-своему. Написав, Губин поглядел на список, нашел его коротким и добавил от себя: «А за сим смотреть».

— А все же хорош Роман, — усмехнулся он себе под нос, откидываясь на спинку стула. — Ведь тех же своих крестьянок, что ему игрушки делают, теперь официально в артель можно свести и дальше ими управлять, как до этого он делал. И с массажистками также. Не удивлюсь, если он и других своих крестьян по артелям уже распределил, да не удержал это в тайне. Потому его сюда и не допустили. Ведь верно тогда бы вышло — о себе подумал, а другие — крутитесь, как хотите. Или подумал, а потому и решил так не подставляться? — вдруг пришла капитану мысль. — Вот же жук! — невольно восхитился Губин хитростью парня и даже стукнул ладонью по столу так, что брызнули чернила. — Нет, с ним точно нужно дружить! Не всегда ведь он в столице будет. А даже если так, то через него самому можно подняться. Как бы теперь с ним пересечься только…

Он потер пятно от чернил мизинцем, посмотрел на палец и вытер его о бумажку. За окном смеркалось рано; в караулке перекликались, кто-то тащил по двору вязанку соломы, и в сенях хлопнула дверь. Губин допил остывший чай одним глотком и подумал, что если завтра объявление пройдет тихо, то послезавтра он сам предложит Самарину проехаться по уезду, а по дороге можно поговорить не спеша и без лишних ушей. А там, глядишь, и письмо в Хвалынск о вводе реформы в уезде напишется от общего имени, и в этом письме будет стоять и его, Губина, подпись.

* * *

Письмо от Романа Сергей Александрович получил позавчера, и с тех пор оно лежало у него на столе поверх всех бумаг, зачитанное до дыр.

Писано было двадцать первого января, и почерк был торопливый, неровный, с нажимом — видимо сын писал не за столом, а где-то стоя, между делами. Сообщал, что жив, что здоров, что работа, о которой он упоминал в телеграммах, доведена до конца, и что теперь она будет вводиться в Саратовской губернии, прежде всех прочих мест империи. И тут же писал подробности о той работе, пусть и без цифр.

Сергей Александрович читал письмо вновь, сидя в кабинете, при свете, падавшем из окна на лист бумаги и в который раз испытывал одно и то же: сперва гордость, от которой делалось тепло в груди, а потом холодок под ложечкой. В рескрипте, который был опубликован в местных «ведомостях» и лежал тут же, под прессом, не было сказано ничего о сути реформы и ее деталях. Только то, что государь соизволил дать мужику волю по работе Романа Винокурова, и что вводить надлежит сначала в Саратовской губернии. А все подробности будут, как выйдут указы из Сената. Помещики эти указы ждали, посылали в город письма с запросами, спрашивали у знакомых в Саратове и получали в ответ одно: ждите.

И только сам Сергей Александрович теперь знал детали благодаря письму сына.

Тут в дверь постучались, и в кабинет заглянула Евдокия.

— Барин, вам письмо посыльный от господина Пазухина принес, — сказала она, протягивая записку на серой бумаге, сложенную вчетверо и запечатанную печатью предводителя.

— Со слов посыльного: Никифор Андреевич велели всем дворянам быть в Дубовке как можно скорее, по делу рескрипта его императорского величества. Кто не приедет, за тех он не ответчик.

Забрав записку, мужчина быстро с ней ознакомился. В ней было все то, что сказали на словах. После прочтения Сергей Александрович не стал медлить и велел Корнею закладывать тарантас.

— Что случилось? — всполошилась Ольга Алексеевна.

— Дело Романа до нас дошло, — с улыбкой ответил ей помещик. — Сейчас все узнают то, что наш сын с государем обсуждал.

Женщина и обрадовалась этому, и опечалилась — что сам Роман к ним не приехал. Соскучилась она по своему мальчику безмерно.

Собирался Сергей Александрович недолго: велел подать шубу потеплее, сунул в карман письмо сына, а в другой — рескрипт, вырезанный из газеты, и, уже садясь в тарантас, спросил у Корнея, не проезжал ли кто из соседей.

— Дык, барин, вам же в первую голову весть доставили, — пожал плечами Корней. — Граф если