Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

Не брошу! — Яшка тянул. — Она пойдёт, начальник! Она умная!

Грушка шагнула. Передние ноги ушли в зыбун по колено. Кобыла рванулась, вытащила, шагнула ещё. И провалилась по брюхо.

Заржала дико, забилась, с каждым рывком уходя глубже.

Апанас остановился, обернулся.

— Пропала кобыла, — сказал он спокойно.

— Не пропала! — Яшка бросился к ней.

Ушёл по пояс. Ухватил Грушку за узду, за гриву.

— Верёвку! — заорал я. — Кравчук!

Кравчук уже бежал назад — тяжело, переваливаясь по качающейся земле, с верёвкой в руках. Бросил конец Яшке. Тот поймал, обмотал вокруг шеи Грушки под передними ногами.

— Тяни!

Тянули вшестером. Кравчук, Жорка, Никита, Мельников, Касымов, я. Ноги скользили. Земля под ногами ходила ходуном. Грушка билась, ржала, закатывала глаза. Яшка толкал её сзади, сам уходя в топь по грудь.

С края болота, оттуда, откуда мы пришли, грохнули выстрелы.

Немцы вышли к болоту. Метров четыреста до нас, били пока наугад, но близко.

— Тяни! — заорал я.

Грушка рванулась ещё раз и вдруг пошла. Передние ноги нашли твёрдый участок, затем задние. Выкарабкалась, вся чёрная от грязи, по брюхо в тине, дрожащая.

Яшка остался в зыбуне по грудь. Протягивал руки. Его вытащили вторым рывком.

— Дальше! Пошли! Бегом!

По зыбуну не пробежишься, но мы шли быстро, шаг в шаг. Пули не доставали нас, а потом и вовсе все стихло.

Я обернулся. На краю болота у берёз стояли немцы. Один шагнул в зыбун и сразу ухнул по пояс. Двое вытащили его за руки. Другие стояли и смотрели.

Отдельно от них стоял ещё один. Высокий, в фуражке и с винтовкой за спиной — не армейской, длинной, охотничьей, с оптикой. Он смотрел на нас в бинокль.

Я поднял свой. Лица на шестистах метрах было не разобрать. Он стоял и смотрел долго, не двигаясь.

Потом опустил бинокль и что-то сказал стоявшему рядом. Повернулся и пошёл в лес.

6

На ночь встали на островке посреди зыбуна. Пять сосен, сухая кочка размером с хату. Костёр не разжигали.

Мохова перевязала Нина: пуля прошла через плечо навылет, кость цела. Ковальский, осмотрев, кивнул и сказал:

— Пан Мохов приговаривается к жизни. Обжалованию не подлежит.

Мохов смеялся, морщась. Грушка стояла под соснами. Яшка стирал с нее грязь пучком травы и что-то ей рассказывал.

Кравчук сидел на мешках с блокнотом и записывал. Потом вдруг остановился.

— Товарищ командир, — сказал он. — Ефрейтор Дёмин. Как записать?

— Убит.

— Я знаю, что убит. — Кравчук смотрел в блокнот. — Он у меня по ведомости с пограничниками. А ещё на нём пулемёт числился. Его вы забрали. И гармошка, хотя она его была.

Я сел рядом.

— Гармошка где?

— В кармане у него была. — Кравчук закрыл блокнот. — Значит, там и осталась.

Жорка, сидевший рядом, поднял голову. Посмотрел на Кравчука и, ничего не сказав, ушёл в темноту к часовым.

Касымов сидел у сосны на корточках. Поводок Альмы был все еще намотан на кулак. Мохов и Никита сидели рядом по бокам.

Каган писал журнал при свете луны. На этот раз не переписывал.

Потом подошёл ко мне.

— Прочитай.

«Тридцатого июля 1941 года при отходе от преследования противника на переправе через протоку, убит ефрейтор 17-го Брестского погранотряда Дёмин. Тело осталось на берегу, занятом противником. Ранен красноармеец Мохов».

— Имя у него было? — спросил Каган. — Я не знаю его имени.

Я подумал. Не знал и я. Дёмин и Дёмин. Ефрейтор.

— Лейтенанта спроси.

Каган пошёл к Горюнову. Тот лежал на плащ-палатке под сосной с открытыми глазами. Выслушал. Ответил не сразу.

— Василий, — сказал он наконец. — Василий Петрович. Из-под Вологды. С тридцать восьмого на заставе. — Помолчал. — Свистел он хорошо. Начальник заставы всё ругался. А потом сам просил: Дёмин, свистни «Катюшу».

Каган записал.

Семён вернулся из темноты под утро. Он ходил на край зыбуна посмотреть, как там. Сел рядом со мной.

— Ушли? — спросил я.

— Ушли. — Семён помолчал. — Но не все. Двое остались. На краю у берёз. Сидят, ждут.

— Чего ждут? — вскинулся я.

— Нас ждут. Где выйдем. — он пожал плечами.

Я посмотрел на болото. Чёрное, тихое, с туманом.

— Апанас.

Дед не спал. Сидел на кочке, курил трубку, прикрыв огонёк ладонью.

— Знаю, — сказал он, не оборачиваясь. — Выйдем не там. Болото большое. А их двое.

Он затянулся.

— Ну, гости. — Апанас выпустил дым в ладонь. — Пускай сидят. Комаров покормят.

Глава 13

1

Убойный запах встретил нас за полверсты.

Сначала ветер донёс слабую вонь, будто где-то в лесу сдохла корова. С каждым шагом запах становился сильнее. Жорка, шедший в головном дозоре, остановился, согнулся у сосны, и его вырвало.

Апанас сел на пень и снял сапоги.

— Дальше не пойду, — сказал он.

— Что там, дед? — нахмурился я, прикидывая, как его уломать.

— Урочище. Буды называется. — Он поставил сапоги рядом носок к носку. — Неделю тому там била пушка. Два дня грохотало. Мёртвое место. Обходить его надо.

— И сколько?

— День. Может, два.

Я посмотрел на своих. Сорок один человек. Сухарей у Кравчука на три дня. Патронов — по обойме, по две на ствол. Гранат нет. У Мельникова полторы ленты на оба пулемёта.

— Там, где два дня работала пушка, дед, — сказал я, — осталось много того, что нам нужно.

Апанас посмотрел на меня снизу вверх долгим взглядом.

— Иди, — сказал он без выражения. — Я тут посижу, подожду.

Я взял двадцать человек. Остальных оставил с Апанасом, с ранеными и Горюновым. Кравчук вызвался сам. Нина тоже хотела, но её я не взял.

Урочище начиналось с поваленных деревьев.

Сосны лежали веером, расщеплённые, с вывернутыми корнями. Между ними большие воронки с человеческий рост, полные бурой воды. Земля вокруг была перерыта, вывернута наизнанку, и из неё торчало всякое: корни, обрывки шинелей, колесо от повозки, приклад.

Потом начались окопы, вырытые явно наспех, по колено глубиной. Ячейки на одного, на двоих. И там лежали люди: кто лицом к брустверу, кто на спине, кто свернувшись. В выгоревших гимнастёрках с малиновыми петлицами. Неделю они пробыли на жаре.

Над окопами гудели мухи.

Двадцать человек шли за мной молча. Мохов закрыл лицо пилоткой. Яшка шёл, глядя под ноги, и