Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

шевелил губами. Каган остановился у первой ячейки, присел, потянулся к нагрудному карману убитого и отдёрнул руку. Потом потянулся снова, достал медальон, чёрный эбонитовый пенальчик. Сунул в пилотку.

— Лёва, — позвал я.

— Я соберу, — сказал он, не оборачиваясь. — Сколько успею.

Я не стал спорить.

— Патроны. Гранаты. Ленты. Сапоги, у кого целые. — Я говорил тихо, но слышали все. — Оружие только исправное, без ржавчины. Расходимся парами. Никто не ходит один. Через час здесь же.

Разошлись.

Я пошёл с Семёном направо к опушке, туда, где за окопами поднимался пологий холм. Там стояли две сорокапятки, развёрнутые к дороге со снятыми замками. Вокруг них лежал расчёт. Шесть человек. Лафеты были чёрные от копоти. За холмом у дороги выгоревший немецкий танк с сорванной башней. Рядом второй, целый на вид, но с перебитой гусеницей.

2

На холме Семён вдруг остановился. Поднял руку ладонью ко мне и замер. Я застыл, не закончив шаг. Внизу под холмом у одинокой берёзы сидел человек.

Он не двигался. Сначала я принял его за мёртвого: сколько их тут сидело так, привалившись. Но мёртвые не держат винтовку поперёк колен.

Он моргнул. Повернул голову. На нем были круглые очки в железной оправе. Правое стекло треснуло по диагонали.

Рядом с ним на плащ-палатке лежал второй. Этот был мёртвый. Лежал на спине, руки сложены на груди, лицо прикрыто пилоткой. Рядом, прислонённая к берёзе, стояла винтовка с оптическим прицелом.

Живой поднял свою без оптики, обычную мосинку. Прицелился в нашу сторону.

Получилось у него плохо. Ствол мотался из стороны в сторону.

— Стой, — сказал он. Голос был сиплый, будто он неделю не разговаривал. — Кто идёт.

— Свои, — сказал я. — Красная армия.

— Пароль.

— Пароля не знаю. Неделю как в лесу. — уверенно сказал я, прикидывая, чтиоб он может отмочить.

Он подумал. Ствол покачивался.

— Я тоже неделю, — сказал он. — Тоже не знаю.

— Вот видишь. Значит, свои.

Он ещё подумал. Потом опустил винтовку. Положил её обратно на колени.

Мы спустились. Вблизи он оказался совсем молодой, лет девятнадцать, не больше. Белобрысый, остриженный под машинку, с оттопыренными ушами. Тощий до ужаса, гимнастёрка была будто на три размера меньше, чем надо. Губы потрескались. Под берёзой рядом с ним стояла фляга и лежала пустая банка из-под консервов. Она была вылизана до блеска.

— Как звать? — расслабившись, спросил я

— Зуев. Красноармеец. — Он моргнул за треснувшим стеклом. — Павел. Пашка.

— Откуда?

— Из Ленинграда. С Выборгской стороны.

— Я про часть.

— А. — Он помолчал. — Второй батальон. Вот этот. — Он кивнул на окопы, на холм, на всё урочище сразу. — Был.

Я присел рядом с ним на корточки.

— А это кто? — Я показал на мёртвого под пилоткой.

— Сержант Ковтун. Снайпер батальона. — Пашка посмотрел на мёртвого. — Я при нём. Второй номер. Наблюдатель. Был.

— Давно его? — спросил я и осмотрелся по сторонам.

— Восемь дней. — Пашка помолчал. — В последний день. Когда танки пошли. Он сказал: Пашка, сиди тут, жди своих, я сейчас. И пошёл на холм к пушкам. Я ждал.

— А потом?

— Потом пришёл, лёг вот тут. И всё.

Семён присел с другой стороны. Посмотрел на Пашку, на мёртвого, на флягу.

— Восемь дней тут сидишь? — спросил он.

— Он сказал: жди своих. — Пашка посмотрел на него. Потом на меня. — Вы свои?

— Свои, — сказал я и положил руку ему на плечо.

— Тогда всё. — Он кивнул сам себе. — Дождался.

Встать он не смог. Попробовал и свалился обратно. Ноги затекли до бесчувствия. Семён подхватил его под мышки, поднял, подержал, пока тот не перестал качаться.

— Ты когда последний раз ел, Павел?

— Позавчера, — сказал Пашка. — Банку нашёл. У сержанта в мешке. Он её берёг.

Семён сунул ему сухарь.

3

Ковтуна мы похоронили на холме у пушек рядом с расчётом.

Пашка настоял. Он почти не говорил, но когда Семён взялся за край плащ-палатки, чтобы отнести сержанта к воронке, Пашка встал между ним и телом.

— Не в воронку. Он просил по-человечески.

— Когда просил?

— Давно. Ещё до войны. Говорил: если что, Пашка, по-человечески, с табличкой.

Копали втроём: я, Семён, Пашка. Он работал медленно, отдыхая после каждой порции земли, но лопату не отдавал. Табличку вырезал Семён из доски от снарядного ящика. Пашка продиктовал по буквам: «Сержант Ковтун Иван Григорьевич. 1912. Снайпер».

— Всё? — Семён оглянулся на Пашку.

— Ещё напишите: сорок семь, — сказал тот.

— Что «сорок семь»?

— Это его счёт. Сорок семь. — Пашка помолчал. — С финской тридцать девять и восемь тут.

Семён вырезал и воткнул табличку в холмик.

Винтовку сержанта Пашка принёс мне сам, держа на вытянутых руках длинную мосинку, вычищенную до блеска, с прицелом на кронштейне сбоку. На прикладе щёчка, обмотанная бинтом и на ложе аккуратные зарубки.

— Возьмите вы ее теперь.

— Почему мне? — не понял я.

— Я наблюдал за вами, когда вы спускались, — сказал Пашка. — Сержант так же двигался. Очень вы на него похожи, если подумать.

— Сам почему не возьмёшь?

— Мне нельзя. — Пашка снял очки и показал мне. — Минус четыре, и правое стекло треснуло. Я с нее не попаду. Могу поправку прикинуть, дистанцию.

Я взял тяжёлую винтовку, приложился. Щёчка легла под скулу так, будто под меня делали.

— Записи остались какие? Таблицы поправок?

— У меня все в голове, — с толикой гордости сказал Пашка.

4

Я пристреливал её утром на просеке в версте от урочища.

Мохов повесил немецкую каску на сук одной рукой, вторая была на перевязи. Пашка лежал рядом со мной на животе. Вместо бинокля у него был сержантский перископ с треснувшим окуляром. Он смотрел в него левым глазом, вывернув голову.

— Ну, — сказал я. — Давай. Первый.

Выстрелил. Каска не шелохнулась.

— Ниже на две ладони, правее на одну, — сказал Пашка. — В сосну попали. Это прицел сбился. Его сержант последний раз ставил на триста. Наверное, когда он пришел и упал, все сбилось. Высотный прибавьте два деления. Боковой — поправка на одно деление влево.

Я покрутил барабаны. Пашка вслух считал щелчки. Со второго выстрела каска качнулась и