Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

Прохор Лукич, Никита и двое эшелонных — керосинщики, все пятеро обошли склад с той стороны и вышли к лесу севернее. У Мохова все лицо было в копоти, у Прохора Лукича обгорели брови.

Семён пришёл со стороны вышки сзади, и я опять его не услышал.

Ещё четверо из прикрытия у проволоки.

Четырнадцать, а должно быть пятнадцать.

— Яшка? — я повернулся кругом.

Никто не ответил.

Мы ждали пять минут. Над станцией все еще бабахало: то глухо, то звонко.

На шестой минуте из темноты со стороны путей вышел Яшка. Он пошатывался. Руки у него были ободраны в кровь: порезался о колючку, когда открывал. За ним шли пятеро тощих в гимнастёрках без ремней, двое босиком.

— Открыл, начальник, — сказал Яшка и сел на землю. — Хилый замок был. Все побежали кто куда. Эти — за мной. Говорят, куда ты, туда и мы.

Те стояли и смотрели на меня. Один постарше с перебитым носом вытянулся.

— Красноармеец… — Он запнулся, вспоминая, какой он теперь красноармеец. — Красноармейцы. Разрешите с вами.

Я посмотрел на зарево над станцией. Потом на них.

— Разрешаю. Только быстро. Очень быстро. Через час здесь будет весь их гарнизон.

Пятнадцать. И ещё пятеро.

Шли, не останавливаясь до рассвета. Сзади за лесом взрывалось ещё долго. Сначала часто, потом всё реже. Под утро уже раз в несколько минут. Зарево не гасло. Когда рассвело, над лесом на западе стоял столб чёрного дыма до неба.

Мельников всю дорогу нёс пулемёт и не проронил ни слова. Касымов тоже молчал. Поводок он намотал себе на кулак.

На первом привале в ельнике я подсел к пятерым. Они сидели кучкой плечом к плечу, как сидели, видимо, там, за проволокой, и ели сухари, которые им сунул Дёмин. Жевали медленно, держа сухарь двумя руками.

— Тебя как звать? — спросил я того, с перебитым носом.

— Федотов. Ефрейтор. Сто тридцать первая дивизия. — Он подумал. — Была.

— Давно там? — я мотнул головой в сторону зарева.

— С седьмого числа. Под Слонимом взяли. — Федотов потрогал нос. — А это уже тут, унтер ихний. Любил палкой по лицу вдарить.

— Видел я его. Длинный такой?

— Не, длинный — это Свисток. Он не бил, только свистел. — Федотов неожиданно усмехнулся.

— Кормили как вас?

— Утром. Вода с брюквой. Кто норму не выдал — тому вечером шиш. — Он посмотрел на сухарь в руке. — А никто и не выдавал.

Один из босых, совсем мальчишка, вдруг спросил, глядя на меня:

— А вы кто, товарищ командир? Какое звание?

— Рядовой. — пробормотал я, думая о дальнейших планах.

Мальчишка перестал жевать. Посмотрел на Федотова. Тот на меня.

— Рядовой, — подтвердил Дёмин, проходя мимо с котелком. — У нас так. Привыкайте. Лесная специфика.

Мельников сидел в стороне под ёлкой и чистил пулемёт. Я подошёл, сел рядом. Он долго молчал. Потом сказал, не поднимая головы:

— Лукашин мне шнур держал. Я поджигал, руки трясутся, спички ломаю. А он говорит: не торопись, сержант, я подержу.

Я кивнул. Мельников провёл шомполом по стволу ещё раз и больше ничего не сказал.

На привале у ручья Прохор Лукич подсел к Касымову. Достал кисет, свернул самокрутку, прикурил. Затянулся и протянул Касымову. Тотвзял.

Мы сидели у ручья, пятнадцать своих и пятеро новых, и курили по кругу одну самокрутку на всех.

6

На остров мы пришли на вторые сутки на рассвете.

Апанас ждал нас на краю гати. Увидел, повернулся и, ни слова не сказав, пошёл впереди, показывая дорогу. Последние сто метров по болоту дались тяжелее, чем все пятьдесят километров до этого.

Правый Лукашин стоял у воды.

Сапоги у него были мокрые до колен. Он смотрел, как мы выходим из тумана, по одному, и считал. Я видел, как шевелятся его губы.

Досчитал. Посмотрел на меня.

Я ничего не сказал. Он повернулся и пошёл к соснам, сел под первой же лицом к болоту, спиной к нам.

— Видно было, — сказал Кравчук, подходя. Голос у него был хриплый. — Ночью. Вон оттуда, с запада. Зарево. Мы все смотрели. Он, — Кравчук кивнул на Лукашина, — глядел как на невидаль какую и все приговаривал, мол, это брат мой подпалих их.

Кравчук помолчал. Потом достал блокнот, открыл на странице, где было написано «Лукашин левый» и «Лукашин правый». Посмотрел на неё долго. Взял карандаш.

Вычёркивать ничего не стал. Только «правый» стёр резинкой и осталось просто: «Лукашин».

Горюнов лежал на своей волокуше под сосной. Увидел меня, поднял здоровую руку. На запястье светились стрелки.

— Четыре сорок, — доложил он. — Долго вы.

— Виноват, товарищ лейтенант.

— Возьми. — Он снял часы и протянул мне. — Сколько?

— Один. И собака.

— А это кто? — Он показал подбородком на пятерых пленных у костра.

Нина уже обрабатывала одному сбитые босые ноги.

— Это Яшка освободил, за ним увязались.

Горюнов долго смотрел на пятерых у костра. Потом на дымный столб на западе. Его было видно и отсюда.

— Склад? — не переводя взгляда спросил он.

— Весь под ноль. Цистерны, бочки, пути. Всё.

Горюнов закрыл глаза.

— Хорошо, — протянул он, прикрыв глаза. Подумал и уже более резко повторил. — Хорошо, Сомов.

Каган ждал меня у костра с журналом. Сидел и молча, не поднимая головы, слушал, как я докладываю Горюнову. Потом взял карандаш.

Писал он долго. Я сидел рядом и ел кашу, которую принёс Кравчук. Она была с салом, горячая, но я не чувствовал вкуса.

Каган дописал, перечитал, вырвал листок, смял и бросил в костёр.

Начал снова. Писал ещё дольше. Перечитал, посмотрел на Лукашина под сосной, на Касымова у ручья с поводком на кулаке. Вырвал листок. Сложил вчетверо и убрал в нагрудный карман. Начал в третий раз.

Строчил быстро и, как закончил, сразу протянул мне журнал.

«Двадцать шестого июля 1941 года, в ночь, сводная группа в составе шестнадцати человек под командованием красноармейца Сомова уничтожила склад горючего противника у ж/д станции Берёза. Уничтожено: цистерн — 7, бочек с горючим — около 1500. Убито солдат противника — не менее 12. Освобождено военнопленных — около 60, из них пятеро присоединились к группе. Потери группы: убит красноармеец Лукашин. Убита служебная собака Альма».

Я прочитал.

— Лёва. А собаку в журнал вносить можно?

Каган наклонил голову и посмотрел на меня