Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

абстрактным, или же мне недостает человечности, человеческой сноровки, чтобы оживить его в ловком обращении.

И потом, я больше не смог бы бороться со страхом, как двадцать лет назад. Мне это было бы легче, чем тогда, но за несколько дней я растерял бы последние крохи здоровья.

Я слишком люблю свои книги, мысли, работу.

А когда закончу «Шарлотту»? Ведь это не за горами. Что же я буду делать?

Зароюсь с головой в этот дневник? Есть ли в нем какой-то смысл? Я его не перечитываю.

23 декабря

Мне не было еще и тридцати, когда эти праздничные дни стали казаться мне отвратительными. В это время человек сильнее всего чувствует свое одиночество.

Одиночество, коего я желал всей силой собственного эгоизма и могуществом собственного рока. Для меня нет никакой возможности привязаться к женщине, отдать себя ей. Я не встречал ни одной достаточно красивой. Достаточно красивой внутренне или внешне. Я все положил на алтарь безумной красоты.

Впрочем, я хорошо знал, что нет никакой красоты кроме той, которой мы сами наделяем людей, знал, что м°гу вложить красоту в какую-нибудь женщину, но 3*ился, обижался на природу, что она обделила меня тем, что мне самому надо теперь создавать.

Я отметал как иллюзию, которая никогда не сможет Меня Удовлетворить до самой глубины души, эту мужскую необходимость создать женщину. Я говорил себе устало: «Да, я сделаю себе женщину, которая будет моей женщиной, да, на ней будет моя печать. Но что из этого получится? Всего лишь мартышка, повторяющая мои жесты, идеи, чувства. Мне никогда не припасть к этому животворному и бурному источнику, которым грезит юность».

Итак, я захотел остаться один, дабы получило полное и суровое признание это одиночество мужчины, который в состоянии населять землю лишь своими заклинаниями: богами и женщинами.

Я не понял, что мужчина придает женщине форму, а она привносит в нее содержание, жизнь, этот восхитительный природный материал, который взывает к резцу. Разумеется, нужно уметь обладать ею во плоти, но ведь она помимо этого надеется на многое, на все.

И потом она дарит мужчине детей. У меня нет детей, и от этого в моем мозгу свербит ужасающая пустота. Это так противоречит всему тому, что я думаю и чувствую.

Может, детей у меня не было из-за сифилиса? Может быть, но уж точно — из-за страха перед бедностью.

Хотя была, конечно Конни Уош. Я не очень сильно, не очень долго ее желал. Я ее любил больше всех, но и ее я любил не так, как надо. Если бы я ее любил по-настоящему, она была бы моей. Когда я узнал, что отделался от нее, в глубине моей печали пробежала судорога эгоистической радости. Вот когда моя жизнь дала трещину.

Могла ли она дорасти до меня? Я бы мог взрастить ее до себя.

А теперь все кончено. Белукия отдаляется от меня. Она чувствует, как мало-помалу леденеет мое сердце подле нее. Оно и правда леденело. Она была слишком далека от меня. Эта убивавшая меня чувственность нас не сближала. И всякий раз она уходила.

23 декабря

Поражение русской армии переполняет меня радостью и гордостью. Итак, мы были правы, заявляя вместе с Дорио, что самым ужасным преступлением коммунизма в наших глазах было то, что он сводится к слабости, беспорядку, бахвальству, беспомощности.

Так ли уж нужна была Финляндия, чтобы в этом убедиться? Разве мало Венгрии, Германии, Италии, Китая, Испании — не говоря уже о самой России?

Стало быть, я правильно писал в «Женеве или Москве», что коммунизм был всего лишь тенью капитализма и существовал лишь как показатель упадка европейских сил под эгидой плуто-демократии. Марксизм — это полнейшее бессилие снедаемых духом современности евреев и бессилие этого современного духа. Точнее — современной бездуховности.

К тому же вечная русская апатия. Я всегда говорил, что русским надо было бы иметь кожу другого цвета. Будь они, к примеру, зеленокожими, всем бы было понятно, что они так же отличаются от нас, как чернокожие или китайцы.

Ничто не может родиться на этой бескрайней, безмерной равнине. Достоевский объяснил, что все в России было создано инородцами: прибалтами, немцами, кавказцами, евреями; но они мало что могут сделать, обрабатывая столь зыбкий материал… Все это как нельзя лучше отвечает замыслам Гитлера. Ясно, что он мог рискнуть и пойти на союз с русскими, будучи уверенным, что свернет шею своему союзнику. И Сталин был прав, не рискнув пойти против Гитлера!

Нам следовало бы напасть на русских, что было бы лучшим способом ударить исподволь по Гитлеру. Напасть через Кавказ[99].

Если мы не выиграем во времени, Гитлер нас опередит. Сколько времени потеряно с начала этой войны.

Англичане, более бдительные чем мы, не в состоянии, похоже, разработать план мировой войны и перемахнуть через иные рубиконы.

1940

3 января

Мне сорок семь. В этом возрасте Стендаль написал «Красное и черное». Все посредственные или неудачливые писатели утешают себя мыслью о Стендале или Бодлере. Для меня это не утешение. Мне прекрасно известно, что «Жиль» не шедевр.

С другой стороны, я знаю, что мне немного осталось. Но я не чувствую смерти. Неужели она настигнет меня столь внезапно, что у меня не будет времени ее почувствовать? Вероятно, она обманчива, эта эйфория, доставляющая мне наслаждение от судорог жизни перед лицом опасности.

Есть в этой эйфории все более неудержимое наслаждение, все сильнее и сильнее неистовствующая перед мыслью сладость, перед тем чтобы стать моей мыслью. Мне до дикости сладко осмыслять войну, осмыслять свою жизнь. Мое наслаждение от мысли таково, что я уже почти не страдаю, когда пишу. Моя мысль теперь знает себе цену, и письмо не диктуется Уже ни стеснением, ни усталостью. Уж не настигло ли меня старческое графоманство?

Чего стоит «Жиль»? Мне кажется, и на нем остаюсь следы лени; я не стал углублять ни психологических прозрений, ни философских идей. Интрига второй и третьей части сделана на скорую руку.

Но к чему все это? В глубине души я верю, что мой Гений сказался в этом несовершенном произведении.

Ведь хорошие произведения полны изъянов и живут лишь благодаря гению их создателя. За исключением, быть может, нескольких до совершенства выверенных поэтических шедевров вроде «Божественной комедии». Но будем считать, что я ее не читал.

Я сомневаюсь в своих произведениях, но не сомневаюсь в себе. Что может быть легче.

— Праздничный ужин с Белу. Милая Белу, какую нежность я к ней испытываю, несмотря на