Читать книгу - "Дипломат. Игры компромиссов - 4 - Владимир Неровитов"

рискуешь? В случае, если что-то пойдет не так, будешь перестукиваться с Ледниковым! И тебе никто не поможет.

Намек резидента был прозрачен: в Москве не прощают оперативных провалов. Стрелец медленно выдохнул, но мнения своего не изменил. Слегка подавшись вперед, он продолжил:

— Ледников играл в чужие игры, Игорь. А я предлагаю начать свою. Нойер доверяет мне. Разрешение на интервью с Гордеевым он получит без лишних вопросов. А я пойду с ним. В качестве переводчика. Braunschweiger Zeitung пишет, что по-немецки Гордеев не может связать и двух слов. Вот и вся комбинация. Ты со своей стороны поспособствуешь, чтобы твои немецкие коллеги закрыли на это глаза.

— Все шутишь?

— Так одно дело делаем! — продолжал давить советник. — Ни им, ни нам осложнения в деле укрепления двусторонних отношений не нужны.

— Ты не хуже меня знаешь, что здесь не все согласны с новой восточной политикой, — сопротивлялся резидент.

— Тем более. Я ведь не предлагаю тебе обращаться за помощью к оппозиции, — рассмеялся Стрелец.

— Но ты хоть представляешь, что будет, если это всплывет? — Кузнецов раздраженно хлопнул по столу.

— Я буду сидеть в метре от перебежчика, — несколько даже мечтательно произнес советник. — Слушать его интонации. Ловить взгляд. Ни один официальный запрос по линии МИДа не даст того, что я увижу за час беседы с глазу на глаз.

— Сомневаюсь, — бросил резидент, покачав в подтверждение головой.

— У тебя есть другие варианты, как выполнить поручение Генсека и разобраться в том, что на самом деле произошло?

Кузнецов молчал, взвешивая все за и против. Последний аргумент крыть было нечем — имя Леонида Ильича, упомянутое в контексте прямого поручения, все-таки перевешивало должностные инструкции. Предложение советника выглядело чертовски соблазнительно. В любом случае, будет лучше, если Гордеев распакуется перед Нойером, нежели перед какой-нибудь очередной энтузиасткой вроде Агнеты Дорст. Попортила крови полковнику ее непродуманная публикация накануне визита Генсека.

— Вот что, Константин Иванович, сначала я встречусь с этим летуном в официальном порядке. А там посмотрим, — Кузнецов жестко посмотрел на друга. — Но если что-то пойдет не так, я подставляться не стану, прости.

— Игорь, ты знаешь, я не любитель пафосных речей, — ответил Стрелец. — Но вспомни историю, как ломались судьбы целых поколений из-за того, что в нужный момент кто-то наверху струсил, перестраховался или просто побоялся нарушить инструкции и процедуры. Так рушились великие империи.

Риск действительно существовал, но, с точки зрения Стрельца, он был связан не с личностью Нойера, а с элементом случайности. Если об его участии в интервью станет известно, скандала не избежать. Но весь его опыт, знания человека из будущего говорили: «Действуй! В противном случае может быть поздно!» «В конце концов, не зря же меня вырвало из привычной среды закинуло на полвека назад!» — подумал Стрелец, окончательно отбрасывая сомнения.

* * *

Фридрих Нойер находился в творческом отпуске — он заканчивал свою новую книгу — и в этот день в редакцию не собирался, но странная новость о советском угонщике военного самолета не давала немцу покоя.

В редакции стоял привычный полуденный гул. За время его отсутствия ничего не поменялось. Этот шум журналист мог бы узнать из тысячи других: монотонный, а порой даже яростный стук десятков пишущих машинок, резкие звонки телефонов, крики начальства и шуршание свежих оттисков. В воздухе висел такой плотный шлейф табачного дыма от крепких сигарет, что к концу дня одежда пропитывалась им насквозь. Пахло кофе, типографской краской, сыростью от мокрых плащей, сваленных на вешалки у входа, и тем особым, едва уловимым ароматом нервозности, который всегда предшествует выходу очередного номера.

Нойер расположился за своим рабочим столом, с нежностью поглядывая на коллег. Все-таки он любил свою профессию и тех, кто посвятил ей жизнь. «Когда-нибудь непременно напишу роман о наших газетных буднях», — подумал он. Философские размышления писателя прервал Ханс Вюнтц — молодой, амбициозный стажер, чей чрезмерный энтузиазм обычно вызывал у Нойера скептическую усмешку. Фридрих не любил суеты. Сейчас глаза парня горели лихорадочным блеском, а в руках он сжимал длинный хвост телетайпной ленты.

— Фридрих! Ты видел? Это же невероятно! Из ГДР ушел советский военный самолет! Настоящий истребитель-бомбардировщик! Упал где-то под Брауншвейгом! — Ханс едва не задыхался от собственной скорости, размахивая бумагой. — Весь Бонн стоит на ушах, у здания Министерства обороны уже толпятся репортеры! Пилот сдался властям и просит политического убежища!

Нойер даже не вздрогнул. Он спокойно потянулся к нагрудному карману пиджака, достал роговые очки, аккуратно протер стекла белоснежным носовым платком и водрузил их на переносицу. Лишь после этого, с подчеркнутой медлительностью, он взял из рук дрожащего от нетерпения стажера сероватую ленту телетайпа. Жизнь научила его запоминать первые впечатления, не путать их с эмоциями и не торопиться с выводами, не разобравшись в ситуации до конца.

— Охолони, Ханси! Если бежать впереди паровоза, рано или поздно попадешь под состав, — он строго посмотрел на молодого и горячего коллегу поверх очков.

«…советский лейтенант авиации Алексей Карпович Гордеев… новейший сверхзвуковой истребитель Су-7БМ… пересек границу в районе Браунлаге на предельно малой высоте… радары противовоздушной обороны НАТО не зафиксировали вторжение в воздушное пространство Федеративной Республики…»

По мере того как глаза Нойера скользили по строчкам, его густые тронутые сединой брови медленно ползли вверх, а взгляд становился все более недоверчивым и сосредоточенным. Фридрих, в отличие от миллионов обывателей, которые в ближайшие дни будут восхищаться «отважным русским парнем, выбравшим свободу», сразу споткнулся о профессиональные нестыковки. Каждая строчка новостной сводки кричала о том, что эта история шита белыми нитками.

— Су-7БМ… — очень тихо, почти неслышно пробормотал Нойер, побарабанив длинными пальцами по краю стола. — Устаревшая машина, не представляющая особой ценности для НАТО. Неизвестный лейтенант идет на ней на бреющем полете, прямо под брюхом у натовских радаров. А потом, уже над нашей территорией, вдруг закладывает вираж, разворачивается обратно на северо-восток… Он по ошибке залетел на чужую территорию? А теперь просит политического убежища? Не проще ли было признать оплошность и вернуться домой без особых последствий?

— Фридрих, но это же чистая сенсация! — не унимался Ханс, наклоняясь к самому его уху. — Это же символ победы западной демократии над коммунистическим режимом! Мы должны первыми дать его развернутый портрет, рассказать о его мотивах! Замолви за меня словечко перед главным, пусть даст мне шанс.

— Ханси, рано тебе еще разбираться в подобных сенсациях! — Нойер с сожалением посмотрел на стажера. — Здесь все совсем не так просто, как кажется.

— Да что тут непросто? Советский пилот ушел на Запад вместе с суперсекретным истребителем!