Читать книгу - "Дипломат. Игры компромиссов - 4 - Владимир Неровитов"

— Ханс, тебя еще не допустили до темы, а ты уже сделал кучу ошибок, иди лучше принеси мне кофе.

— Ну вот снова… — возмутился стажер. — Я так до пенсии буду всем за кофе гонять.

— У тебя три варианта, Ханси: либо ты научишься думать и станешь журналистом, либо действительно будешь бегать за кофе… либо меняй профессию! — беззлобно усмехнулся Нойер. — Для начала читай внимательно! Не пилот, а техник, и истребитель не последнего поколения…

— Откуда ты знаешь?

— От верблюда! Хочешь писать на такие темы, изучай матчасть. Все, иди! Рано тебе еще заниматься перебежчиками.

Журналист подошел к высокому окну, выходившему на шумную, залитую дождем улицу. Черные лакированные «Мерседесы», агрессивные BMW и автомобили попроще медленно ползли сквозь серую изморось. Но он думал о другом. Слишком невероятным выглядел побег какого-то там техника на реактивном (!) самолете. Поверить, что такое могло произойти само по себе у озабоченных секретностью сверх всякой меры русских, было просто невозможно.

Как политический аналитик, Фридрих Нойер слишком хорошо понимал хрупкость того, что назвали «разрядкой». Новая восточная политика канцлера Вилли Брандта, исторический договор в Москве, недавнее подписание соглашений в Бонне — все это было гигантским, невероятным тектоническим сдвигом. Мир, четверть века балансировавший на грани ядерного уничтожения, впервые получил передышку. Идея мирного сосуществования, которую так упорно продвигал Леонид Брежнев, казалась выстраданной, но у нее было слишком много врагов. По обе стороны железного занавеса. По обе стороны Берлинской стены.

Нойер глубоко затянулся, не замечая, как пепел падает на подоконник. Разрозненные факты складывались в довольно пугающую картину. «Кому выгоден этот угон именно сейчас?» — он задал себе главный вопрос любого расследования. Ответ лежал на поверхности.

В Москве далеко не все были в восторге от миролюбивой политики советского Генсека. Старая партийная гвардия, некоторые представители Министерства обороны во главе со стареющими маршалами, сторонники Суслова, привыкшие видеть мир исключительно сквозь призму противостояния — для многих из них разрядка стала капитуляцией перед капитализмом, предательством идеалов революции и потерей влияния.

«В Кремле зреет заговор, — внезапно Нойера осенило, и от этой мысли у него по спине пробежал неприятный холодок. — Жесткий номенклатурный заговор с целью свалить Брежнева или как минимум полностью связать ему руки перед поездкой в США. И этот Гордеев — вовсе не перебежчик. Он — засланный казачок. Живой таран, призванный пробить непреодолимую брешь в дипломатических усилиях обеих стран».

Журналист представил себе, как дальше будет развиваться этот дьявольский сценарий, написанный неизвестно кем и где. Сейчас правая пресса Германии поднимет дикий вой. Начнут обвинять правительство Брандта в благодушии и мягкотелости. «Смотрите, — будут писать, — радары НАТО ослепли, советские ядерные бомбардировщики могут беспрепятственно падать на нашу землю, а канцлер в это время подписывает договоры о дружбе с этими варварами!»

В ответ в Москве поднимут голову заговорщики и потребуют от Брежнева свернуть провалившуюся разрядку. Что-то вроде: «Леонид Ильич, ваша дружба с Германией завела нас в тупик. Немцы укрывают советского преступника, а НАТО тем временем потрошит наш самолет. Западу наплевать на наши интересы. Хватит играть в мир, пора возвращаться к политике силы».

— Вот дерьмо! — Нойер не заметил, что произнес эту реплику вслух.

Он бросил окурок в жестяную пепельницу и направился в кабинет главного редактора. Вальтер Айзенберг, так же как и Нойер, был озабочен русским перебежчиком. И хотя на первый взгляд вся эта история так и просилась в руки, как настоящая сенсация, Айзенберг сомневался.

— Вижу, друг, не одного тебя обуревает беспокойство, — вместо приветствия произнес Нойер.

— Видит Бог, здесь есть чего опасаться. — ответил Айзенберг.

— Вальтер, отдай тему мне.

— Как ты себе представляешь, твои коллеги уже выстроились в очередь, а ты вроде как в творческой командировке⁈ — главред строго посмотрел на Нойера сквозь толстые стекла очков.

— Лучше пережить недовольство коллектива, нежели оконфузиться перед читателями, особенно учитывая авторитет нашего издания, — как ни в чем не бывало заметил Нойер.

В глазах Вальтера Айзенберга промелькнуло нечто похожее на тоску.

— Вот скажи мне, Фридрих, и чего этому придурку не сиделось дома?

— Полагаю, этот вопрос сейчас задаем не только мы. Так договорились?

— Договорились.

Леонид Ильич Брежнев сидел в глубоком плетеном кресле на крытой застекленной веранде. На нем был простой, видавший виды шерстяной кардиган крупной вязки и мягкие домашние туфли — на даче он позволял себе менее протокольный внешний вид. Напротив устроился Андрей Андреевич Громыко.

В отличие от внешне расслабленного хозяина дачи, Министр иностранных дел СССР оставался верен себе: строгий темно-серый костюм, безупречно завязанный галстук, идеально отглаженная сорочка. В народе, правда, особо не вдаваясь в подробности, но с гордостью повторяли приклеившееся к нему на Западе прозвище «Мистер Нет». Но сейчас, один на один с Брежневым, Громыко выглядел не грозным дипломатом, а глубоко озабоченным человеком.

На низком столике перед ними остывал крепкий чай, рядом лежала не распечатанная пачка сигарет. Врачи и окружение строго следили за тем, чтобы Леонид Ильич не курил, но в моменты сложных раздумий Генеральный секретарь всегда держал табак под рукой, просто ради ощущения, что он все еще присутствует в его жизни.

— Значит, говоришь, молчит наш летун? — чуть хрипловатым голосом в нос спросил Брежнев, не глядя на собеседника.

— Молчит, Леонид Ильич, — отчетливо ответил Громыко, слегка подавшись вперед. — По донесениям нашей боннской резидентуры, немецкие коллеги изолировали его на военном объекте под Брауншвейгом. Официально они заявляют, что лейтенант Гордеев находится в состоянии глубокого психологического шока и отказывается от контактов. По нашей информации, к нему пока не допустили даже американцев из ЦРУ.

— Значит, сомневаются, — заметил Брежнев.

— Да, — подтвердил министр иностранных дел. — Немцы сами в глубокой растерянности. Они боятся не меньше нашего.

Брежнев тяжело вздохнул, взял с блюдца кубик сахара-рафинада, покрутил его в пальцах и бросил обратно.

— Боятся, говоришь… — повторил он с усмешкой. — Ты мне скажи честно, как министр и как член Политбюро: ты веришь, что парень из простой семьи, комсомолец, в двадцать три года в одиночку задумал такое? Хладнокровно угнал истребитель, не имея никакого опыта пилотирования? Да еще так удачно, что прошел на бреющем прямо под носом у трех десятков поднятых по тревоге МиГов и всей натовской противовоздушной обороны? А завтра какой-нибудь одиночка уведет ракету с ядерной боеголовкой? Так получается? И наши маршалы снова будут трясти погонами и доказывать, что это случайное стечение обстоятельств? Нет, Андрей, это — тухлятина. Политика, которая пахнет дерьмом.

Громыко осторожно поправил очки. Он слишком хорошо знал характер Генерального секретаря, чтобы перебивать его