Читать книгу - "Дипломат. Игры компромиссов - 4 - Владимир Неровитов"

впервые пристально посмотрел в глаза представителю страны, которая еще совсем недавно была для него родной.

— Начнем сначала, — невозмутимо произнес Кузнецов. — Как вас зовут?

— Гордеев Алексей Карпович.

— Это ваше настоящее имя?

— Странный вопрос…

— Вы не ответили.

— Да, это мое настоящее имя. И вот еще что: я совершил этот шаг осознанно, — голос лейтенанта окреп, зазвучал ровно, даже монотонно. Так обычно школьники отвечают у доски зазубренный, но не понятый до конца материал. — Как авиационный техник полка, я имел полный доступ к материальной части на аэродроме Гроссенхайн. В ходе плановых ремонтных работ я воспользовался отсутствием дежурного караула, занял место в кабине истребителя и запустил двигатель. Мои действия были продиктованы исключительно идеологическими соображениями и нежеланием далее оставаться в рядах Советской армии.

Кузнецов не перебивал. Он сидел неподвижно, положив руки на стол, и внимательно следил за микромимикой парня. Легенда была гладкой, юридически вполне подходящей для получения статуса политического беженца. Если бы не одно «но».

— Логично излагаете, Алексей Карпович, — негромко произнес резидент. — Только скажите мне, Гордеев, как так вышло, что простой техник, пускай и лейтенант, умудрился без всякой летной подготовки поднять в воздух тяжелый в управлении сверхзвуковой истребитель-бомбардировщик? Да еще так удачно, что прошел на бреющем полете прямо под носом у всей натовской противовоздушной обороны?

— Да, я никогда не летал, но зато я тренировался на тренажере.

— На тренажере? Вот как?

— Да, на летном тренажере. Вы не подумайте, — в глазах перебежчика проскользнуло что-то искреннее. — Я это делал в свободное от смен время.

— Вы ведь не просто летели по прямой. Вы, Гордеев, перед катапультированием заложили поворот обратно на северо-восток. Хвостом к Бонну, носом к Берлину. Зачем?

— Это получилось случайно.

— Куда ты должен был направить самолет? — Кузнецов перешел на ты.

— Не понимаю вашего вопроса. Я просто не хотел больше жить в СССР.

— Кто дал тебе задание? — в голосе резидента послышалась прямая угроза. Отвечай!

— Господин полковник, — вмешался Вебер. — Вы нарушаете регламент встречи. Вы оказываете психологическое давление на господина Гордеева и задаете вопросы, выходящие за рамки официального консульского запроса.

— А вам разве не интересно узнать, куда он должен был на самом деле «уронить» свой самолет? А если бы на борту была бомба? — полковник обернулся к правительственному советнику. — Я могу продолжать?

— Продолжайте, — ответил Вебер, — но постарайтесь держать себя в рамках.

Полковник перевел взгляд на Гордеева, тот наконец начал нервничать. Красное пятно, появившееся на шее техника, поползло выше, забираясь на щеки. Полковнику показалось, что лейтенанту перестало хватать воздуха в этом стерильном помещении.

— Давай откровенно, Алексей, — тихо, почти интимно произнес Кузнецов. — Твои хозяева далеко отсюда. И едва ли смогут добраться до тебя. Благодари за это немецкую армию. Но если ты не будешь откровенным до конца, Федеративная Республика ведь может передумать. Правильно я понимаю, господин Вебер?

Немец ничего не ответил, но по выражению его лица было видно, что он находится на пределе собственного терпения.

— Многотонная сверхзвуковая дура падает посреди бела дня на головы западных берлинцев, — Кузнецов давил. — Десятки, сотни трупов. Дым, кровь, разрушенные дома. И на вершине пирамиды советский истребитель. Вот это — финал разрядки. Мировой кризис. Обвинения в преднамеренной атаке. Брежнева на Политбюро снимают в тот же вечер, а наши «ястребы» объявляют мобилизацию. Идеальный сценарий заговорщиков.

— Нет… — едва слышно просипел Гордеев. — Нет, это не так…

— Так, Алексей, именно так, — безжалостно докручивал перебежчика Кузнецов. — Только ты в последний момент струсил. Ты понял, что тебя используют как одноразового камикадзе, который должен был сгореть вместе с машиной, похоронив под собой полгорода.

— Господин Кузнецов, предлагаю сделать перерыв, — заявил Вебер.

Полковник посмотрел на часы.

— У меня еще пятнадцать минут.

— Здесь я определяю, — прошипел контрразведчик.

— Кто? Кто дал тебе это полетное задание, Алексей? Назови фамилию! — Кузнецов пошел ва-банк. Он рванулся вперед, едва не коснувшись грудью края стола. До раскрытия заговора оставался всего один шаг, один точный ответ.

* * *

Попытка дозвониться до брата с помощью правительственной спецсвязи не увенчалась успехом — на коммутаторе в посольстве ей вежливо, но твердо объяснили, что линия на Берлин перегружена запросами военных ведомств. Тогда Анна Никаноровна Бурая решила заказать разговор на общих основаниях — из своего пансиона на тихой окраине. Но и отсюда ничего не выходило.

В который уже раз бездушный оператор международной телефонной станции сообщала, что Вюнсдорф не отвечает, соединение отсутствует из-за технических неполадок на магистрали.

— Черт бы побрал эту их капиталистическую связь! — Анна Никаноровна с грохотом швырнула трубку на рычаг и устало потерла виски. — А еще кичатся, что у них все самое лучшее.

Пальцы ее заметно дрожали. Бурая была женщиной строгой, классической партийной закалки. Если ее и тревожило в жизни что-то больше работы, то это только благополучие младшего брата — ее дорогого Коленьки. Так уж сложилось, что из всей их когда-то многочисленной родни на белом свете они остались вдвоем, поэтому брата Анна Никаноровна берегла как зеницу ока. Ради него она даже была готова поступиться партийными принципами. Правда, подобной жертвы от Бурой пока что никто не требовал.

«Господи, как же некстати эта командировка!» — мысленно вопрошала убежденная атеистка Бурая.

До того как она узнала об угоне самолета, Анна Никаноровна готова была даже без достаточных на то оснований распотрошить это чертово посольство. Особенно ее раздражала Серафима Павловна. Такая вся вежливая, любезная, гладкая — прямо взяться не за что. А пользы от нее никакой. Но вчерашнее ЧП с самолетом перепутало Бурой все карты и окончательно превратило служебную командировку в кошмар.

Проблема заключалась в том, что ее младший брат, Николай Никанорович Бурый, служил в ГДР — в штабе той самой 16-й воздушной армии в Вюнсдорфе. И занимал он там далеко не последнюю должность по линии снабжения и технического обеспечения. А аэродром Гроссенхайн, откуда взлетел злополучный Су-7БМ, находился в прямом подчинении их армии. То, что Вюнсдорф молчал, а международная станция раз за разом сбрасывала вызовы, пугало ее сильнее любых официальных сообщений. Это могло означать только одно: штаб армии блокирован, там работают особисты и связь отключена намеренно.

Бурая подошла к окну. Чужой город растворялся в сером, нескончаемом дожде, будто за стеклом было не лето, а осень. Сердце стучало неровно. Угон истребителя — это катастрофа. Полетят головы, сорвутся погоны, начнутся тотальные чистки. И Коля, которого она всю жизнь тянула за собой по карьерной лестнице, неизбежно попадет под этот каток.

Но больше всего Анну Никаноровну