Читать книгу - "Дипломат. Игры компромиссов - 4 - Владимир Неровитов"

летчиков-курсантов — это серьезное испытание. Мало того, что он требует тщательной, пошаговой подготовки под руководством опытного наставника, так никто и никогда не выпустит курсанта без сопровождения с контрольно-диспетчерского пункта. Командир контролирует с земли и ведет командами каждое движение пилота. Не забывайте: это сверхзвуковой самолет, а не этажерка.

— Так он в конце концов и разбил эту машину, — развел руками Шмаков. — Так ведь получается…

— И при этом умудрился успешно катапультироваться, — подсказал Стрелец. — Удивительное везение!

В кабинете установилась тишина. Слышно было только, как позвякивают миниатюрные ложечки, которыми коллеги размешивали сахар в кофейных чашках. Технические детали были обсуждены, и наступил самый сложный этап — выработка окончательной позиции, которая, с одной стороны, спасет ситуацию, с другой — устроит всех.

— Ну что, товарищи, давайте подводить итоги, — Истомин придвинул к себе чистый лист бумаги. — Время поджимает, пора принимать решение.

Первым заговорил резидент Кузнецов. Он аккуратно затушил очередную сигарету и оперся локтями о стол.

— Предлагаю оценить действия Гордеева, как акт дезертирства и военно-транспортное преступление, связанное с угоном боевой техники, — Кузнецов посмотрел на коллег.

— Армия требует возврата секретного военного имущества, принадлежащего Советскому союзу, — добавил военный атташе Астахов.

— Взамен мы будем, конечно, требовать выдачи перебежчика, — сказал Стрелец, — но не станем устраивать драму, в случае, если из этого ничего не выйдет.

— Константин Иванович, — встрепенулся Шмаков. — Мне кажется, вы не можете так щедро распоряжаться советскими гражданами.

— Ну, гражданин из этого злосчастного техника оказался так себе, — заметил советник. — Взамен мы потребуем, чтобы Гордеев отказался от любых публичных и непубличных политических заявлений. Никаких пресс-конференций. Никаких интервью об «ужасах тоталитаризма» и «выборе свободы». Никаких мемуаров. Немцы должны дать ему новое имя и новую жизнь, никоим образом не связанную с его советским прошлым. Это — наше железное условие.

— Логично, — поддержал советника резидент. — Немцам этот Гордеев как чемодан без ручки. И бросить нельзя, и нести не получается. Сами будут рады сделать вид, что его никогда не было.

— И как вы собираетесь это обеспечить? — засомневался Геннадий Иванович.

— Товарищ Шмаков, это придется обеспечивать немецким властям, — спокойно отреагировал Стрелец. — Как мы все здесь уже согласились, этот угон ни одной из сторон не был выгоден. Он вообще совершенно некстати. Наше дело — дело дипломатов — договориться с германской стороной об этом компромиссе.

— Да, но тогда мы не узнаем, кто стоял за дерзкой акцией Гордеева, — возмутился председатель парткомиссии.

— Может, узнаем, а может, не узнаем. Какое это теперь имеет значение? Все уже произошло, — тихо ответил Стрелец. — Наша задача — выйти из ситуации с наименьшими потерями. И потом, Геннадий Иванович, такая провокация под силу только очень ограниченному числу лиц. Очень ограниченному! Таких хватать за руку — себе дороже.

Глава 10

ГЛАВА 10

ВСЕ ПРИШЛО В ДВИЖЕНИЕ

Геннадий Иванович Шмаков покинул кабинет Истомина в смешанных чувствах. К союзам и интригам внутри партаппарата он привык давно, особенно когда достиг определенных высот. Наверху требовалось не столько демонстрировать идеологическую устойчивость, сколько уметь держать нос по ветру. Один неверный шаг, один мяч не в те ворота — и в лучшем случае застынешь на достигнутом, а в худшем поедешь парторгом туда, куда Макар телят не гонял. Шмаков на собственном опыте знал, чего стоит попасть в номенклатурные списки и чем заканчивается вылет из них.

Эта система кадрового отбора и резерва держала покрепче любых страхов. Да и Лубянка стала уже не той, что при Иосифе. Контроль, конечно, сохранялся — просто не болтай лишнего. Но чтобы как раньше… «Так, как раньше, слава Богу, уже невозможно», — с облегчением думал Геннадий Иванович.

И вот теперь он оказался перед чрезвычайно сложным выбором. На совещании товарищи дипломаты наговорили достаточно, чтобы не просто прикрыть их лавочку, но и заставить ответить по закону. Однако Геннадий Иванович опасался, и не без оснований, что, выступив против Истомина, он вмешается в игру не своего уровня. В таком случае у посольских еще останется шанс выкрутиться, а Шмаков попадет под раздачу только потому, что оказался не в то время и не в том месте.

Поддержать дипмиссию он тоже откровенно боялся. То, что предложил Басов, для человека непосвященного выглядело однозначно — закулисный сговор с идеологическим противником. Геннадий Иванович почувствовал пульсирующую боль в висках.

«Но чертов самолет нужно доставать, ситуацию, будь она неладна, особенно перед визитом Брежнева в Вашингтон, требуется спасать, перебежчику этому стоит рот закрыть, если уж нельзя его выцарапать обратно», — размышлял он. И еще неизвестно, чья возьмет. Вернее, выглядит все так, что Леонид Ильич обставился получше своих противников. «Вон на последнем съезде даже „Программу мира“ приняли… Теперь у Леньки руки совсем развязаны. Может договоры подписывать хоть с Никсоном, хоть с марсианами», — убеждал себя Геннадий Иванович.

Было и еще одно обстоятельство: на совещании совершенно неожиданно для самого себя партийный функционер понял, что если Басов прав, то угон самолета — это не простое военно-транспортное преступление, связанное с дезертирством, а один из этапов назревающего государственного переворота.

От этой мысли Шмакову стало не по себе. По натуре Геннадий Иванович никогда не был Дон Кихотом, а сражения с ветряными мельницами считал крайним проявлением глупости. Теперь же он невольно угодил в позицию презираемого им литературного героя. Поддержать своими действиями заговор лиц, о фамилиях которых оставалось только гадать, или выступить на стороне истоминских хитрецов? «Так себе растяжечка», — Шмаков в ярости стукнул кулаками по ляжкам.

Но Геннадий Иванович не достиг бы тех высот, на которых оказался, если бы не имел привычки быть честным перед собой. Это качество помогало не только уверенно подниматься по крутой партийной лестнице, но и не страдать от угрызений совести там, где это не имело никакого смысла. Со временем цинизм стал не только его верным товарищем в преодолении возникавших сомнений, но и лучшим лекарством от головной боли.

Шмаков поймал себя на том, что ему нравятся эти дипломаты, хотя они совершенно не похожи ни на него, ни на его московских коллег. Импонировали их умение смотреть в самую суть событий, способность быстро вычленять главное и не бояться нестандартных решений. Последнее, впрочем, Геннадия Ивановича несколько смущало. По опыту он знал, что в мирной жизни смелость чаще всего равняется проблемам. А проблем он не хотел. Еще ему было очень интересно разобраться в их мировоззрении. Шмаков видел, что работа и жизнь на Западе существенно изменили горизонты представлений дипломатов. Он пока не понимал, хорошо это или плохо, а потому решил избегать оценочных суждений,