Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

шли. Там у меня остров сухой посерёдке. Туда немец не ходит, да и вообще никто. Раненых там оставить можно с людьми. А с острова до Берёзы два дня, если по-хорошему.

— Остров, — повторил Горюнов.

— Как есть, — подтвердил дед. — Я там в германскую от немца прятался. Тот не нашёл, и этот не углядит.

Горюнов прикрыл глаза и долго лежал молча. Мы ждали.

— Ты командир, Сомов, — сказал он наконец, не открывая глаз. — Я своё сказал. Решай.

Решать было нечего. Я запланировал ещё на броде, когда увидел цистерну.

— Идём. Раненые, лейтенант, доктор, старшина, Нина — на острове. С ними десять человек охраны. Остальные — со мной до станции. Там посмотрим.

— Глазами? — уточнил Горюнов.

— Глазами, товарищ лейтенант. Три дня только глазами.

4

Склад стоял там, где был флажок.

Мы лежали на опушке на пригорке в полукилометре от забора: я, Семён и Касымов с Альмой. Под нами в низине лежала станция — водокачка, кирпичный вокзальчик с выбитыми окнами, два пакгауза. За станцией, вдоль путей — склад.

Бочки стояли штабелями по три в высоту, как кирпичи на кирпичном заводе. Рядов я насчитал двадцать шесть. Между ними проходы. На путях на запасной ветке — семь цистерн. Забор из колючки в один ряд на кольях, как и говорил шофёр. Вышка на северном углу с пулемётом. Ворота на юг к дороге. Перед ними будка и шлагбаум.

Первый день мы смотрели посты.

Шесть штук по одному на каждом углу и двое у ворот. Смена через два часа. Сменщики шли от казармы — длинного барака за пакгаузами — строем по трое с разводящим. Тот был один и тот же весь день: длинный, нескладный, со свистком на шнурке. Он дул в него перед каждой сменой. Вот и прозвали его Свистком.

Второй день мы следили за машинами.

Пустые бензовозы приходили с востока по одному, по два. Вставали под налив у цистерн. Наполняли их пленные — наши в гимнастёрках без ремней под охраной двух автоматчиков. Через час бензовоз уходил на восток.

На путях работали другие пленные. Человек шестьдесят перекладывали шпалы, сбивали костыли, переставляли рельсы на немецкий манер. Работали медленно. К тем, кто тормозил, подходил унтер с палкой.

— Наши, — шёпотом сказал Касымов.

Я молча кивнул.

Третий день отвели под ночное наблюдение.

Ночью над складом горели два прожектора: один на вышке, второй у ворот. Верхний медленно поворачивался, каждый круг около полутора минут. Вдоль забора снаружи ходил патруль: двое и собака. Она была огромная и серая, как волк. Шла на поводке, принюхиваясь к земле.

Альма, лежавшая у Касымова под рукой, подняла голову, когда собака проходила с нашей стороны. Шерсть у неё на загривке поднялась. Касымов положил ей ладонь на шею и что-то шепнул по-узбекски. Альма присмирела, но уши у неё так и стояли.

— Она ветер чует, — шепнул Касымов. — А та — нет, только по следу ходит.

— Она с той справится?

— Альма? — Касымов почти обиделся. — Да она с любой справится! Она ж пограничная.

— Мне надо, чтобы та не успела залаять.

Касымов подумал.

— Тогда надо, чтобы ветер дул от склада. Тогда та нас не учует. И я скажу Альме молчать.

Я посмотрел на макушки сосен. Ветер с запада, от нас к складу.

— Значит, ждём ветра.

Семён, лежавший с другой стороны, хмыкнул.

— Ветра ждать — что у моря погоды.

5

Кравчук добыл керосин в деревне за пять вёрст от острова у церковного старосты.

Пришёл он с бидоном и с лицом человека, совершившего большую коммерческую операцию.

— Сорок литров, товарищ командир. Чистый, лампадный.

— Как ты его уговорил?

— Расписку дал. — Кравчук понизил голос. — Он сначала не хотел. Говорит, это церковное. Я ему говорю — а мы, батюшка, на святое дело. А он мне — я не батюшка, я староста.

— И что ты ему в расписке написал? — сдерживая улыбку спросил я.

Кравчук достал из кармана копию и прочитал с выражением:

— «Принято у церковного старосты гр. Мицкевича для нужд Красной армии сорок литров керосина. Возместить после войны с благодарностью». И подпись. — Он сложил расписку. — Я, товарищ командир, «с благодарностью» дописал от себя. Он ажно прослезился.

Радость его кончилась через полчаса, когда он увидел, чем занята Нина.

Ковальский на острове устраивался всерьёз. Под самой большой сосной он велел настелить лапника в три слоя, сверху плащ-палатки, рядом вкопать два кола и натянуть между ними верёвку для бинтов. Настоящих у нас не было, поэтому Нина сидела на корточках над Кравчуковым мешком и рвала на полосы трофейную вафельную простыню.

— Это что⁈ — бросился к ней Кравчук.

— Бинты, — объяснила Нина, не поднимая головы.

— Это простыня! Казённая! Она у меня по ведомости проходит!

— Была простыня, — вмешался Ковальский. Он кипятил в котелке свои зажимы и и не сводил с них глаз, будто их могли украсть. — Пан старшина, простыня — это для живых, которые спят. А пан командир завтра поведёт живых, которые, может, будут не спать, а лежать вот тут у меня. Им простыня в другом виде нужна.

Кравчук открыл рот. Закрыл. Посмотрел на полосы, на котелок, на лапник.

— Тогда пишите сами, — сдался он и протянул Нине блокнот. — «Простыня одна. Израсходована на перевязочный материал». И распишитесь. Чтоб я потом не отвечал.

Нина расписалась. Ковальский тоже. Кравчук посмотрел на две подписи, вздохнул и пошёл искать, чем бы заняться, лишь бы не видеть, как рвут его простыню.

Мельников тем временем сидел на острове под сосной и разбирался с немецкими подрывными зарядами.

Мы их взяли из второй фуры на большаке ещё неделю назад. Ящик с жёлтыми брусками и коробка с запалами, всё с немецкими надписями. Тогда это казалось лишним грузом. Мельников нёс ящик сам и никому не доверял.

Теперь он разложил всё на плащ-палатке и сидел, как над пулемётом в первый день: смотрел, трогал, вертел, откладывал. Губы у него шевелились: читал надписи. Я остановился рядом.

— Разберёшься, сержант?

— Разберусь. — Он не поднял головы. — Машина — она везде машина.

Подходить к нему боялись все, кроме Семёна и Альмы. Семён подсаживался, смотрел, молчал. Альма ложилась рядом и спала. Все остальные обходили плащ-палатку по дуге шагов за двадцать. Жорка — за сорок.