Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

Федор Модоров. Автопортрет. 1917. Из собрания А. Ф. Модорова

Модоров явно собирался продолжить обучение. Пятнадцатого января 1918 года он переоформил свое студенческое свидетельство до середины сентября[529]. А потом что-то спровоцировало отъезд на родину. Причин хватало: жизнь в Петрограде стремительно и пугающе менялась, началась эпидемия загадочной испанки. Жаркие дискуссии первых недель Октябрьской революции стихли; лихорадочная активность тех, кто хотел идти с ней в ногу, пошла на убыль. Обезлюдели ледяные аудитории и залы Академии. Как вспоминал А. Самохвалов, «было страшно, одиноко, пустынно»[530]. Возможно, какие-то тревожные известия Модоров получил из дома: там тоже все развивалось по общему сценарию – от плохого к худшему. Расставание с Петроградом напоминало побег. По словам дочери, художник «похитил из хранилища… <Академии> свою дипломную работу… и с холстом, свернутым в трубочку, появился в Мстёре[531], где еще не было советской власти»[532].

Глава 3

За революцией[533]

Решив уехать в Мстёру, Модоров едва ли надеялся найти на родине тихую гавань – он знал, что там происходит. Во Владимирской губернии, как и всюду, нарастала неразбериха. Земства – местные органы власти, пережившие падение Временного правительства, – делили власть со слабыми Советами. Мстёра тоже находилась в этом состоянии неопределенности. Здешний Совет крестьянских депутатов до Октябрьского переворота существовал как политический клуб, где недавние фронтовики, отбившиеся от домашних занятий, уставшие, озлобленные, распропагандированные большевиками, читали газеты и вели досужие разговоры. Воодушевившись известиями из Петрограда, они активнее начали наступать на земцев. Когда Модоров во второй половине января 1918 года появился в Мстёре, там уже фактически было двоевластие. Молодой художник с любопытством и растущим азартом наблюдал за хроникой текущих событий. Свое настроение в позднейших воспоминаниях он назвал «революционным задором»[534]. Модоров недолго оставался сторонним наблюдателем и вскоре примкнул к Совдепу[535]. Двадцать четвертого марта 1918 года волостные гласные и члены управы выступили с совместным заявлением, отказавшись продолжать работу в условиях недоверия и травли[536]. Следом состоялось общее собрание граждан Мстёры. На нем председательствовал Модоров. Заслушав земцев, жители приняли их отставку и одобрили передачу властных полномочий Совету[537]. В тот же день Модоров отправил ректору ВХУ прошение об отпуске «на родину по домашним обстоятельствам» до конца учебного года[538], [539]. Двадцать шестого марта его единогласно избрали председателем исполкома, а вскоре он возглавил Мстёрский волостной совет[540].

Групповое парадное фото земских служащих Мстёры. Мстёра. Фото И. Шадрина. Начало ХХ в. Мстёрский художественный музей

Владимирская губерния была тогда на военном положении по причинам внутреннего характера. Хлебная монополия, введенная большевиками, дезорганизовала товарообмен, стремительно превратив продовольственный дефицит во всероссийское бедствие. Совнарком понуждал губернии собирать деньги с каждого едока, чтобы отправлять их в Москву для централизованной закупки хлеба в Сибири. На местах, не доверяя этим призывам, заводы, фабрики, волости и уезды снаряжали собственные хлебные экспедиции. Им грозили революционным судом, перехватывали в пути их вагоны и баржи. Десятки тысяч мешочников пробирались через красноармейские заслоны на юг и восток, надеясь на русское авось. Ждать им было нечего: в воззваниях с призывами о помощи самым нуждающимся голод уже бытийно именовали царем-голодом.

Как всегда в лихую годину, распространялись слухи, один страшнее и нелепее другого. Они порождали желание найти виновников несчастий. Злая молва, жажда справедливости сбивали людей в страшные толпы, готовые чинить суд и расправу. В середине марта крестьяне из окрестностей Владимира наводнили город. Народ громил административные здания, требуя немедленной раздачи продуктовых запасов. Председатель губисполкома бежал; порядок восстанавливали отряды красногвардейцев. В Вязниках Совет рабочих депутатов убедил горожан выступить против заведующего продовольственным отделом управы. В результате вечером у здания управы собралось около двухсот человек, вызывая чиновника на улицу. «Объяснения и убеждения г. Обидина, вышедшего к толпе… ни к чему не привели», а «какие-то подозрительные… личности стали наэлектризовывать толпу разговорами о том, что на квартире г. Обидина имеется масса продуктов…»[541] Люди требовали обыска, и «некоторые… позволили себе хватать его за руки…» Окружив чиновника, повели его в милицию, потом к нему домой, где, перевернув все вверх дном и ничего не обнаружив, наконец оставили несчастного в покое…[542]

Федор Модоров в новой должности оказался перед необходимостью решительного действия, которое послужило бы на пользу землякам и выгодно продемонстрировало его программу на фоне бездействия предшественников-земцев. Ремесленная Мстёра, хлеба не сеявшая, всегда его покупала, но деньги теперь обесценились. Идти, чтобы выместить на ком-то свой гнев, местным жителям было некуда, и он аккумулировался в слободе. Нервная обстановка с часу на час грозила разрядиться бедой. Модорову помог случай. На железнодорожной станции застряли два вагона с мукой, предназначавшейся соседнему поселку Южа. Тридцать первого марта на пленарном заседании Мстёрского совета приняли решение о реквизиции груза и готовности защищать его вооруженной силой[543]. Жители Южи в свою очередь выслали на станцию боевой отряд. Между соседями чуть не разыгралось настоящее сражение. Кровопролития удалось избежать благодаря вмешательству председателя уездного совета. В итоге муку разделили поровну. Модоров не накормил земляков, зато мгновенно заработал авторитет. В нем увидели защитника интересов слободы, готового ради этого и на крайние меры.

С первых дней Модорову пришлось решать насущные, неотложные вопросы. Вначале он, вполне доверяя тому, что говорили сверху, много сил положил, чтобы получить продовольственные наряды. Затем его сотрудники безуспешно пытались обменять эти бумажки на продукты. В середине апреля 1918 года Модоров отправил делегатов в соседние уезды для закупки картофеля. Он завизировал сопроводительную бумагу, которая должна была помочь осуществлению их миссии: «Товарищи граждане! Просим вас войти в наше тяжелое положение. Умоляем вас помочь нам. Окажите возможное содействие в приобретении картофеля нашими делегатами. Население наше, в количестве пяти тысяч душ, не имеет положительно никаких запасов и голодает. Кроме того, наступает время посева. Нам необходимо иметь семена, которых у нас нет. Помогите, товарищи, своим братьям!»[544]

Через несколько недель Мстёрский совет командировал очередных представителей в хлебородные губернии. Их снова снабдили обращением к «чаемым добрым людям», которые захотят войти в бедственное положение мстерян, но его эмоциональный градус был заметно выше. Модоров приводит в документе для убедительности нормы выдачи хлеба по месяцам: «…мы получили… за январь – 3 фун<та>, за февраль 3 фун<та>, за март 5,5 фунта… Помогите! Спасите нас, товарищи, от голодной смерти…»[545] При этом речь, конечно, шла не о благотворительности, а об обмене на хлеб необходимых товаров. «Кричите нам, – писал