Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

Глубина общего кризиса не оставляла шансов на ощутимые сдвиги: национальные масштабы голода нельзя было одолеть личной энергичностью, ответственностью, преданностью делу. Ни с чем возвращались в Мстёру из хлебородных губерний продовольственные эмиссары ее новой власти. Безрезультатными оказывались обращения Модорова к уездному и губернскому начальству. В отчаянии он даже предложил своим товарищам консолидировать вязниковские волости и через голову уездного совета требовать у губернии «пересмотра общего плана доставки продовольствия»[547]. Если бы такой демарш осуществился, он, без сомнения, был бы оценен как контрреволюционный со всеми вытекающими последствиями для инициатора. Потеряв надежду добиться толку от владимирских властей, мстеряне начали «сепаратные» переговоры с нижегородцами о том, чтобы включиться в их товарообмен с поставщиками хлеба, предлагая им «фольгу, клепку, гладевское белье и иконы»[548]. А пока суть да дело, на летнего Николу Модоров вынужден был раздавать жителям слободы жмыхи – стратегический запас своего продовольственного отдела[549].

Нарастающему хаосу и тотальному дефициту центральная власть противопоставила фискальный гнет с регламентацией всех сторон жизни. Такая политика для торгово-ремесленной слободы была «нож острый»[550].

Совет, который возглавил Модоров, состоял из уважаемых людей Мстёры. В нем не было бедняков. Председатель опирался на тех, кто и прежде имел влияние в слободе. Часть депутатов входила в состав упраздненного волостного земства. Из документов видно, что первым порывом Модорова стало стремление защитить местных предпринимателей от контрибуций. Он наивно полагал, что для этого достаточно привести аргументы. Жизнь, однако, быстро освобождала от иллюзий. «…Хлопоты наши не увенчались успехом, – докладывал Модоров своим товарищам, – и контрибуцию надо платить 1 апреля. Нами было ходатайство об отсрочке вышеназванного налога… Все отклонено. Теперь <в> нашей обязанности… собрать эти деньги к указанному времени»[551]. Совету оставалось лишь позаботиться о том, насколько справедливо революционное тягло будет распределено между гражданами. В слободе, где каждый приходился другому братом или сватом, это было очень деликатной задачей.

Согласно декретам большевистского правительства, Мстёрский совет санкционировал все перемещения жителей слободы и их хозяйственную активность. Бумага с печатью сопровождала каждый шаг освобожденного революцией гражданина. Модоров, оказавшись у этого «шлагбаума», не злоупотреблял полномочиями. Наоборот, понимая, что нельзя заглушать деловой пульс Мстёры, всеми силами способствовал оживлению предпринимательства. Но и отменить всероссийскую бумажную канитель было не в его силах. Поэтому приходилось согласовывать покупку пары бутылок денатурата или отправку «по водному пути до Елабуги 20 старых мешков»[552].

Реальность скоро погасила первый порыв мстёрского председателя разом все изменить к лучшему. Она же послужила ему школой, убедившей, что в дни революции успеха можно добиться только революционными методами. Модоров увидел источник выживания во внутренних резервах Мстёры, которые и следовало вскрыть, действуя максимально решительно. В условиях борьбы за кусок хлеба председатель исполкома научился реквизировать, национализировать, нормировать, распределять… К матери Модорова зачастили ходоки, увещевавшие ее «по-хорошему» окоротить сына. Вспоминая прошлое, Модоров рассказывал, что на исходе апреля 1918 года на него готовили покушение[553]. Этот сюжет отразил протокол закрытого заседания Мстёрского совета от 24 апреля[554]. Из него следует, что некто Гурьянов[555], будучи в подпитии, на глазах у мстёрской публики, гулявшей по случаю Пасхи, предпринял «поползновение оскорбить Модорова действием»[556]; при этом он ругался зазорными словами, обещая «высадить и побить Совет»[557]. Разобрав происшествие, депутаты пришли к заключению, «что гражданин Гурьянов напал на т<оварища> Модорова <не как> на гражданина селения вообще, но как на представителя местной власти»[558]. Через несколько дней по делу Гурьянова арестовали еще несколько человек; все они были отправлены в губернский Владимир. Документ слегка снижает драматический пафос, который впоследствии в воспоминаниях Федора Александровича сгустило время. Бесспорно одно: Модоров многих раздражал в своей общественной роли. Вероятно, были и другие похожие эксцессы. Вместе с молвой, слухами они формировали вокруг главы Совета весьма тревожную атмосферу. Насилие вообще перестало быть чем-то сверхъестественным. Обычными сделались ограбления и вооруженные нападения. Инцидент побудил Совдеп Мстёры обратиться в уезд с просьбой помочь создать в слободе красногвардейский отряд.

Несмотря ни на что, Модоров продолжал гнуть свою линию, находя опору в общественном одобрении активной части населения. Когда не удавалось разрешить проблему собственными силами, не стеснялся адресоваться к высшей власти напрямую. Летом, апеллируя к правительству в разрешении спора с губернским начальством, Модоров приехал в Москву и добился приема у Г. И. Ломова (Оппокова)o и Н. И. Бухарина. «Они меня расспрашивали обо всем не один час, – вспоминал Федор Александрович, – и даже удивлялись, как это художник и – председатель волисполкома, и говорили между собой, что надо бы показать этого председателя Ильичу»[559]. Причина обращения к важным лицам Совнаркома была вызвана необходимостью утвердить свою правду в самом резонансном деле за всю скоротечную историю его властных полномочий. В поисках источников пополнения волостного бюджета Модоров 16 июня на общем сходе граждан Мстёры провел решение «по обложению имущего класса налогом для сбора сумм на образование общественного фонда»[560]. Специальная комиссия пришла к выводу, что фонд должен составить 50 тысяч рублей[561], и персонально распределила между «имущими» гражданами финансовую нагрузку. Примерно в это же время был введен четырехпроцентный налог на все товары, исходящие из Мстёры[562], [563]. Он лег дополнительным бременем на фабрики и кустарные мастерские[564]. Такое законодательное творчество в условиях дефицита легитимности новорожденной власти, с одной стороны, вполне соответствовало духу революции, а с другой, уже могло ее компрометировать. Центр пытался бороться с широко распространившейся практикой контрибуций, которую сам же внедрил и за которой часто скрывались обыкновенные грабежи[565]. Соответствующие циркуляры рассылались в губернии и уезды. Поэтому владимирское руководство начинания мстёрского председателя не поддержало. «Губсовнархоз отменил наши решения, – писал Модоров. – Я немедленно поехал в Москву…»[566] Кто-то сказал ему, что членов правительства надо искать в «Метрополе». На фасаде фешенебельной гостиницы, облюбованной комчиновниками, красовался лозунг: «Мир хижинам, война дворцам»[567]. В результате многочасового разговора с Ломовым, Бухариным и «другими товарищами» о жизни Мстёры налог утвердили. Дали записку в Наркомат внутренних дел, откуда были сделаны звонки во Владимир и Вязники. На руках у Модорова осталась бумага, санкционировавшая его фискальные инициативы. С ней он поспешил на следующий же день домой и «даже не зашел в Третьяковку, которую… так любил»[568].

Преподаватели Мстёрской иконописной школы-мастерской. Стоит заведующий школой З. С. Шмелёв. В центре И. В. Брягин (?). Фото неизвестного автора. 1913–1915. Владимир. Сапожковский краеведческий музей

Михаил Исаев с женой.