Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

по Казанскому училищу и видел в Модорове антагониста, бесконечно далекого от всякого новаторства в искусстве. Между тем, рассуждая о положении и перспективах богородских кустарей, переживавших те же невзгоды, что и мстёрские, Родченко советовал посылать к ним «только художников нового направления, чтобы они своей творческой волей давали… правильный путь»[584]. Такой кадровый подход как принцип был трудноосуществим на практике, и организацией Свободных мастерских в разных концах страны занимались отнюдь не одни футуристы.

Дело затормозилось. Тогда именно Исаев взял инициативу в свои руки. Чтобы убедить отдел ИЗО в целесообразности устройства мастерских в Мстёре, он полагал необходимым превратить план реформирования иконописной школы в идею всенародную. По инициативе Мстёрского отдела народного образования (т. е. Исаева) 27 сентября состоялось общее собрание местного Общества русской иконописи[585]. На нем Исаев рассказал о широком государственном плане изменений в сфере художественного образования, а также о том, как это поможет мстёрским ремесленникам, если они выступят за реорганизацию бездействующей школы КПРИ в «учебно-реставрационные мастерские». Он предложил избрать коллегию, которая озаботилась бы сохранением общего порядка на территории школы. А еще более важную задачу видел в критическом анализе преподавания и формулировании такого предложения, чтобы оно «соответствовало истинно художественным задачам русской иконописи и правильной постановке реставрационного искусства». Понятно, что эта «стрела» адресовалась лично Шмелёву. Наконец, было предложено отправить делегата в Наркомпрос для выяснения видения революционным государством будущей судьбы древнего искусства и его мастеров. Собрание во всем согласилось с Исаевым, оформив итоги обсуждения соответствующим протоколом[586]. Немедленно созвали народный сход жителей слободы, рассмотревший тот же круг вопросов с теми же результатами[587]. Кроме того, Исаев провел совещания с депутатами Совета и педагогами Мстёры. Модоров выехал в Петроград, намереваясь познакомить с резолюциями собраний представителя художественно-промышленного подотдела Петра Ваулинаo, а главное – получить поддержку Пунина, ставшего после переезда Штеренберга в Москву заведующим Петроградским отделом ИЗО[588]. Несмотря на их принадлежность к различным лагерям в дни баталий в Союзе деятелей искусств, у Модорова, видимо, были основания надеяться на его помощь.

Альянс Пунина с большевиками начал складываться в декабре 1917 года, когда вся творческая интеллигенция третировала их как узурпаторов, считая «калифами на час». СДИ тоже «держал строй», организовав обструкцию Луначарскому и заявив, что будет ориентироваться на Учредительное собрание. Пунин же увидел окно возможностей для реализации левого направления в культурной политике молодого государства именно в сотрудничестве с наркомом просвещения. Упразднение Академии художеств в апреле 1918 года стало одной из первых побед на этом пути. Вместо разрушенного Карфагена старого искусства Пунин воздвиг Петроградские государственные свободные художественно-учебные мастерские (ПГСХУМ) – революционную альтернативу Академии. Они торжественно открылись 10 октября. Модоров был очевидцем события и наверняка наблюдал за происходящим со смешанными чувствами.

Поразил его и вид Петрограда. Перемены, произошедшие в городе за самое непродолжительное время, свидетельствовали об ужасах, которые пришлось пережить обывателям. В эти самые дни В. Т. Георгиевский, знакомый Модорову с детских лет, так же, как и он, отсутствовавший в столице около года, сообщал Кондакову: «…здесь новости худые: множество знакомых наших померло, многих ждет также смерть… Вы не узнаете Петроград, если приедете…»[589] Модоров с грустью ходил по пустынным улицам, занесенным хлопьями рваной бумаги, чешуей подсолнухов, соломой… Оживленно по-прежнему было лишь на Невском, где толпились мешочники, солдаты и спекулянты. Трудно представить, как Модоров мог не воспользоваться случаем, чтобы посетить Маковских. Сохранившийся документ позволяет воспроизвести, что он услышал бы при встрече. «…Все пусто, темно. Все рассыпалось, распалось как-то во все стороны, – писал Александр Маковский в известном письме Бакшееву. – …О личной жизни я не стану говорить, что в Питере, что в Москве, – один черт на дьяволе… Сидим по своим дырьям, голодаем, холодаем и мечтаем, как бы где заработать грош. Кое-кто устраивается, а масса голодных безнадежно. Что дальше – не знаю, но надежд богатых у меня нет. В будущем у нас маниловские проекты, а пока жратвенный вопрос очень острый и никак не разрешается… Выставок частных нет никаких, но зато готовимся к открытию выставки, устраиваемой Коллегией по делам искусств… Мы все решили участвовать, чтобы не быть обвиненными в саботаже. Коллегия[590] решила открыть выставку в половине декабря 1918 года. Вещи мы доставили. Но и только. Дело не двигается вперед ни на шаг. Все левые партии, т. е. мирискусники, декаденты, кубисты, футуристы и прочие „исты“, широко выставились, нам места не оставили и, что всего лучше, избрали из себя комиссию, которая друг у друга и накупила вещей. В деньгах не стеснялись. На этом дело и стало… Когда мы, передвижники, поставили рядом свои вещи… то эти господа ясно увидели, что конкурировать им с нами перед лицом народа не только нельзя, но прямо опасно для них, смертельно, и вот… они решили тормозить, насколько возможно, открытие выставки, что пока исполняют доблестно. Вот уже более шести недель, что наши вещи доставлены, но часть их до сих пор не повешена, а другим обществам они не дают места, предполагая перевести их в другое помещение. Союз[591] решил встать на борьбу с Коллегией… Что из этого выйдет – увидим…»[592]

Парадный въезд в Смольный к 1-й годовщине Октябрьской революции. 1918. Из книги «Советское декоративное искусство. Агитационно-массовое искусство. Оформление празднеств» (М., 1984)

Владимир Егорович Маковский уже ничего не ждал, а словно автоматически делал то, к чему привык: поигрывал на любимой скрипке Гварнери и писал жанры. Сюжеты его картин, как всегда, отвечали злобе дня. Петербургских чиновников на них теперь сменили большевики и революционные солдаты[593]. Одна из последних работ под названием «Новое время»[594] изображала угол комнаты, стол с самоваром и супругов почтенного возраста, переводящих стрелки стенных часов… Если встреча ученика с мастером состоялась и они действительно беседовали в большой профессорской квартире на Четвертой линии Васильевского острова, вряд ли осталась в стороне тема будущего реалистического искусства. Как ни странно, на фоне явной победы самых крайних левых, объединившихся с большевиками, старый передвижник преисполнился фаталистическим спокойствием. Маковский говорил: «Подождите, батенька, сейчас нас не признают, называют лапотниками, но придет время, и с нами будут считаться, мы еще поживем!»[595], [596]

Петроградская коллегия ИЗО Наркомпроса. Слева направо: А. Е. Карёв, С. И. Дымшиц-Толстая (?), И. С. Школьник, С. В. Чехонин, Л. А. Ильин, Д. П. Штеренберг, Н. Н. Пунин, П. К. Ваулин, секретарь комиссии Левин, В. Д. Баранов-Россине. 1918. Петроград. Из архива семьи Н. Н. Пунина

Модоров был с ним согласен, но в те дни его ближайшие перспективы парадоксально зависели от одного из главных вождей «футуристической партии» Николая Пунина[597].