Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

href="ch2-487.xhtml#id51">[487]. За столом президиума – А. М. Горький, А. Н. Бенуа, композитор А. К. Глазунов, скульптор В. А. Беклемишев и другие. Председательствует известный деятель партии кадетов В. Н. Набоков (отец будущего классика мировой литературы). Докладчик Таманов начал свою речь словами: «Господа, блеснула заря свободы над нашим Отечеством…»[488] На трибуне сменяли друг друга Маяковский, Мейерхольд, Пунин, Альтман и другие. Под утро, после выступления 46 ораторов[489], было принято решение о создании Союза деятелей всех отраслей искусства (СДИ) и еще несколько резолюций. Стенограмма зафиксировала участие Модорова в дискуссии о принципах существования СДИ. При этом он рекомендовался собранию как член Союза студентов Академии художеств[490].

Двадцать четвертого марта СДИ сделал следующий шаг в своем становлении, проведя «делегатское собрание»[491]. На нем учредители пытались понять, из каких частей, учреждений, организаций состоит СДИ и кто их законные представители. Обсуждался проект устава, рисовавший образ Союза как нечто среднее между Министерством культуры и Профсоюзом творческих работников[492]. Главным итогом явилось утверждение устава и состава Временного комитета уполномоченных СДИ (ВКУСДИ), над которым стоял президиум во главе с Александром Тамановым. Модоров вошел во Временный комитет от Общества мстёрских иконописцев[493]. Кроме того, он стал представителем учащихся ВХУ. На общем заседании ВКУСДИ 23 апреля, где обсуждался вопрос охраны памятников искусства, Модоров привлек внимание собравшихся к фактам «порчи Успенского собора» Московского Кремля и рекомендовал сформировать комиссию по охране памятников преимущественно из художников[494]. Дальнейшее структурирование Союза деятелей искусств в апреле привело к разделению на курии[495]. Модоров в живописной курии отстаивал позицию студентов Академии[496]. В этой роли с ним соперничал Николай Радлов, выдвинутый более радикально настроенной частью учащихся. Архивные документы отражают динамику их соперничества таким образом, что сначала Модоров был единственным делегатом от ВХУ[497], а потом они представительствовали вместе[498].

В апреле 1917 года СДИ превратился в главную площадку, где шла общественная дискуссия о судьбах Академии. Федор Модоров по должности принимал участие во всех баталиях, держась умеренной линии. Наверняка он согласовывал свою позицию с Владимиром Маковским и главным спикером профессоров-консерваторов, скульптором Михаилом Керзинымo, умудряясь при этом сохранять договороспособность с их противниками. Основная агрессия в адрес Академии исходила от левой фракции СДИ, где одну из первых скрипок играл Николай Пунин. Он считал, что студенты ведут себя недостаточно решительно[499]. «Блок левых» образовался на основе близости политических настроений, в нем были и передвижники, и футуристы. Позднее Пунин вспоминал, как «в начале апреля на одном из заседаний „блока“ было решено в первую революционную маевку сделать из соломы или пакли фигуры наиболее видных („матерых“, как сказано в протоколе) академиков… поставить эти фигуры на платформу грузовика, провезти по городу и затем потопить перед зданием Академии»[500]. В этой обстановке опубликованный Академией проект самореформирования только подлил масла в огонь. Пресса подвергла его обструкции, а делегаты СДИ предложили упразднить Академию, «как упразднены полицейские участки», и удивлялись, что руководство ее до сих пор не арестовано[501]. На заседании СДИ 16 апреля 1917 года прозвучал призыв пустить ненавистное учреждение «на дым»[502]. Последней надеждой защитников Академии, находившихся в общественной изоляции, были выборы нового президента, который, опираясь на свою легитимность, мог бы попытаться организовать внешнюю оборону. Семнадцатого апреля кандидатом экстренно выдвинули В. Е. Маковского, назначив выборы на 1 мая. Однако они уже не имели шансов состояться из-за общественного давления. В результате компромисса между Временным правительством и СДИ Академией «до ее ликвидации» назначили управлять на правах вице-президента Александра Таманова, и неожиданно именно от него пришла помощь, хотя изначально он выступал критиком Академии. К лету 1917 года Таманову удалось снять нависшую над Академией угрозу немедленного упразднения: планировалось ее сохранить в качестве высшей научно-художественной институции, отделив ВХУ и провинциальные художественные школы. ВХУ получало полную автономию; руководить им должен был Совет из выборных профессоров и студентов. Общие классы училища ликвидировались. Вместо них предполагались основные и вспомогательные мастерские. Такой компромиссный и для многих приемлемый вариант реформы провалился из-за позиции студенческого большинства, захваченного стихией разрушительной революционной инерции. В повестку дня радикалы поставили требование увольнения неугодных профессоров. Это стало лейтмотивом студенческого движения лета – осени 1917 года. В роли ниспровергателей выступали учащиеся младших курсов[503], которых подталкивал к крайностям член «блока левых», будущий создатель Пролеткульта Александр Андреевo. Объединив учеников художественных школ Петрограда, Андреев говорил на всех углах, что за ним двухтысячный отряд молодежи[504]. Модоров не мог разделить призыв изгнать как ретроградов Творожникова или отца и сына Маковских[505]. Вместе с поддержавшим его старшим студенчеством он оказался в меньшинстве и вынужден был сложить полномочия делегата ВХУ во Временном комитете СДИ. Так возник в его жизни первый опыт отстаивания собственного нравственного чувства в борьбе с напором событий, вроде бы требующих участия в общем движении. Этот опыт пригодится ему впоследствии, в трагических обстоятельствах 1930-х годов.

Летние месяцы в целом снизили накал страстей вокруг Академии художеств. Преподаватели и учащиеся по заведенному петербургскому обычаю разъехались из города. Прекратились наскоки со стороны СДИ, поглощенного внутренней борьбой. Казалось, Академия пережила девятый вал и вскоре ситуация если и не вернется на круги своя, то обретет новое равновесие. Модоров последнее студенческое лето, как всегда, провел в путешествии на Русский Север, на Соловецкие острова. Путь лежал сначала по реке Вологде – на крошечном пароходике. Достигнув Северной Двины, следовало пересесть на большой пароход, шедший до Архангельска. Остановки на пристанях были очень оживленными. Кругом пестрые, яркие одежды, шум, говор, суета… Зато вниз по реке шли в тишине, нарушаемой только криками диких лебедей, среди таинственных белесых пейзажей, пробуждавших воспоминания о врубелевском «Пане, играющем на свирели». У Архангельска Двина кишела сновавшими повсюду парусными суденышками, по берегам в огромных количествах сушилась треска. На Соловки, получив разрешение архиерея, Модоров добирался в трехместной каюте старинного узкого бота, снабженного мотором. В трюме ютились богомольцы, жестоко страдавшие от качки. Дух оттуда поднимался такой, что дурно делалось и тем, кто был наверху…[506] До осени Модоров мерил бесконечные северные версты, рыская между селами и забытыми погостами на санях, которые и по теплу заменяли в тех местах тряские телеги. Чутье владимирского офени вело его в погоне за добычей, а сомкнувшаяся над ним святая Русь порой заставляла сомневаться в реальности далекого Петрограда, погрузившегося в революционные страсти.

Столица за полгода устала от бунтарства. Февральская эйфория «освобождения от гнета монархии» рассеивалась при столкновении с событиями лоб в лоб, как это случилось с некоторыми горожанами при попытке большевиков захватить власть в начале июля 1917 года.