Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

Исаак Бродский вспоминал, как, перейдя в злополучный день 2 июля Дворцовый мост, они с художником Александром Яковлевым «пошли по направлению к Невскому проспекту» и «оказались в колонне демонстрантов, которая у Главного штаба подверглась пулеметному обстрелу, народ кинулся во все улицы. С трудом, – писал Бродский, – мы добежали до Кирпичного переулка, куда уже хлынула огромная толпа. Люди падали и в толкотне не могли подняться. Крепко взяв друг друга за руки, с огромным трудом, опасаясь быть раздавленными, пробирались мы вдоль стенки, держась за каждый выступ кирпича, и, наконец, добрались до какого-то двора, где отсиживались несколько часов, пока не закончилась перестрелка и на улице не стало спокойно»[507]. После таких опытов снова ценилось спокойствие, как и будничность, размеренность привычного уклада с его приметами. Одной из черт повседневной жизни русской столицы всегда были художественные выставки. По наблюдению американского журналиста Джона Рида, осенью 1917 года они открывались чуть ли не еженедельно[508]. Петроград словно хотел дать самому себе доказательства преодоления чрезвычайщины. При этом количество выставок не было выражением какого-то особого подъема искусства – скорее наоборот. Тем не менее и на эту «кривую, малопривлекательную гримасу слабоватого художества»[509] находился спрос. Выставочные залы были буквально забиты посетителями, в том числе теми, кто хорошо заработал на войне и кому деньги жгли карман. Они покупали живопись «чуть ли не стенами», «как ветчину»[510]. Модоров тоже принимал посильное участие в гонке купли-продажи. После летнего отпуска он вернулся в город только в начале октября, не будучи уверенным, что занятия в Академии возобновятся[511]. Впервые необыкновенно широко молодой художник оказался представлен на очередной Отчетной выставке ИАХ. Среди 30 произведений, кроме уже упомянутых, носивших следы увлечения Константином Маковским, присутствовал «жанр» в стиле Владимира Маковского («Прошлое и настоящее»), многочисленные виды северных церквей и храмовых интерьеров, картины национального русского быта («Базар на Севере», «На базаре», «Масленица»), пейзажи родной Мстёры, а главное – портреты («Татарин Ахмедзян», «Мура», «Голова мальчика. Этюд», «В. Д. Бороздин. Набросок», «А. А. Сервирог. Набросок», «Н. Попов. Этюд», «Натурщица», «Автопортрет», «Портрет старика»)[512]. Двадцать четвертого октября, накануне большевистского переворота, в правом флигеле Дворца искусств[513] открылась Первая выставка «Общины художников»[514]. Модоров был среди ее экспонентов[515]. Содержательно выставка ничем не выделялась. «Об огромном большинстве работ совершенно нечего сказать», а «общий уклон в сторону дилетантизма местами доходит до семейного любительства»[516], – сообщал критик. Выглядело это неловко, ибо вернисаж стал частью празднования 45-летия творческой деятельности Репина и проходил при большом стечении народа. Юбиляр явился из Куоккалы в сопровождении дочери. Приглашенная часть публики вечером переместилась в фойе Михайловского театра, где состоялось чествование виновника торжества. Присутствовали художники, артисты, певцы, музыканты. На групповой фотографии, сделанной в тот вечер, Модоров с Калачёвым примостились у ног Репина. Под занавес промелькнул эпизод, который, возможно, потом оба вспоминали как символический, обращенный к ним лично. Произнося заключительное слово, Илья Ефимович заговорил о своей давней мечте: «…о создании „Делового двора“ – своеобразной народной Академии художеств, основанной на демократических принципах, где учащиеся смогли бы в специально созданных мастерских под руководством опытных мастеров овладеть различными видами народного искусства»[517]. Ни Модоров, ни Калачёв не догадывались, что от перспективы похожей работы их отделяет всего один год.

Чествование И. Е. Репина по случаю 45-летия творческой деятельности в Михайловском театре. В нижнем ряду слева направо: В. Беляшин, Ф. Модоров, Е. Калачёв. 21 октября 1917. Из книги Г. Прибульской «И. Репин в Петербурге» (Л., 1970)

Осенью Модоров возобновил связь с Союзом деятелей искусств. В этом ему помог «запасной аэродром» – Общество мстёрских иконописцев, пусть и существовавшее только на бумаге. Чувствовалось, что звездный час СДИ уже позади. За бесконечной говорильней не просматривалось никаких дел. Прологом окончания его краткой истории стал крах Временного правительства. Падение Керенского совершилось почти буднично, многие петроградские обыватели не сразу заметили, как снова сменилась власть. СДИ выпустил воззвание «Ко всему русскому народу». В нем говорилось: «Граждане! В междоусобной борьбе разграблен Зимний дворец. Подверглись разрушению Московский Кремль, соборы Василия Блаженного и Успенский – художественные сокровища мирового значения. Борьба продолжается, и мы не знаем, какие еще потери предстоят русскому искусству. Союз деятелей искусства… потрясенный этими известиями, выражает всю силу своего негодования и протеста против варварских разрушений и во избежание полной гибели художественного достояния России требует…»[518] Но никто уже не слушал и не слышал этих праведных слов. Подчеркивая впоследствии симпатии к Октябрю, Модоров писал: «Октябрь 1917 года – это студенческие сходки, митинги – идти за большевиками или заниматься саботажем. <…> Выбрали делегацию (двух студентов) в Смольный с петицией о том, что мы, студенты Академии художеств, отдаем свои силы на служение большевикам. Я был делегатом в этой двойке, но не помню, кто был второй[519]. Петиция нами была вручена, и мы получили направление в Василеостровский Сов<ет> раб<очих> и кр<естьянских> депутатов. С этого дня заработал наш штаб. В Академии нами руководил студент архитектурного факультета Михаил Крюковo, [520]… единственный коммунист»[521]. В те же дни Модорову снова довелось слушать на митингах «блестящие речи» Ленина; однажды это было «перед зданием Смольного»[522].

Федор Модоров. Портрет старика. Этюд. 1910-е. Из собрания А. Ф. Модорова

Как ни захватывающе воздействовали политические события на студентов, как ни разрушительно влияли они на дела Академии художеств, учебный процесс там кое-как теплился. Журнал обхода мастерских 18 декабря 1917 года зафиксировал, что в мастерской профессора Маковского занимался только один студент – Федор Модоров[523]. По-видимому, он завершал работу над тем самым портретом старика, который мы уже упоминали[524]. С этой вещью связана одна странность. В автобиографических текстах, статьях и книгах картина, датируемая 1918 годом, называется дипломной. По сведениям, исходящим от Модорова, «на конкурсе имени Александра Иванова Академия художеств присудила ему золотую медаль» за дипломную картину[525]. Модорову вторит дочь: «В <19>18 году отец должен был кончить Академию, предполагалась золотая медаль…»[526] Версия удивляет, по крайней мере, необыкновенно ранним выходом на конкурс. В ноябре 1917 года Модоров был только переведен на третий научный курс[527] и чуть более года занимался в индивидуальной мастерской. Но, так или иначе, именно небольшой портрет как бы итожит пройденный им путь овладения профессиональным мастерством. Что сказать об этом итоге?.. Кажется, что его можно подверстать под оценку багажа, с каким большинство покидало ВХУ в пореволюционное время: «Все выходит у молодого художника в пределах того искусствопонимания, которое царит в стенах Академии. Он как будто мастер, все хорошо, но… его искусство никого не захватывает… от