Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

Находясь около года в эпицентре создания новых механизмов управления искусством, Пунин набрал политический вес[598], к его мнению прислушивался Луначарский, в нем видели влиятельную фигуру. Модоров рассчитывал убедить Пунина в своей состоятельности на месте организатора Свободных мастерских и надеялся, что тот развеет сомнения московских коллег. Он приготовился к широкому разговору не о себе, а о судьбах владимирских богомазов, которым чувствовал обязанность помочь, с одной стороны, по праву места рождения, а с другой, в силу образования и революционного мировоззрения. Это была «территория согласия», снимавшая барьеры между художником из низов и столичным ученым-искусствоведом.

Николай Пунин. 1918. Из архива семьи Н. Н. Пунина

Научная карьера Пунина начиналась в отделении древнерусской живописи Русского музея. Его первые статьи были посвящены искусству Византии, феномену иконы и Андрею Рублёву. Он сочетал элитарную утонченность с демократической верой в то, что «торговец или лакей, склоняясь по вечерам перед образами, освещенными розовым светом лампадки, уже причастен к искусству»[599]. Пунин отлично понимал значение Мстёры и с живым интересом выслушал Модорова. На момент разговора комиссар уже имел представление о коллизии, развернувшейся в слободе вокруг иконописной школы, слышал о ней от своего товарища по работе в Русском музее Николая Петровича Сычёваo. Николай Сычёв был управляющим делами Комитета русской иконописи и находился в постоянной переписке с заведующим Мстёрской иконописной школой Захаром Степановичем Шмелёвым[600]. Понятно, что о посягательствах Модорова на здание школы он отлично знал, но о проекте ее реорганизации в интересах отдела ИЗО Наркомпроса ему ничего не было известно. Поскольку Комитет русской иконописи тоже существовал под крылом Наркомата просвещения (в составе отдела по науке), назревал межведомственный конфликт.

Николай Сычёв. Из книги И. Л. Кызласовой «Николай Петрович Сычёв (1883–1964)» (М., 2006)

Документы, привезенные владимирским делегатом, убедили Пунина, что Мстёра не просто подходящее место для создания новых форм художественного образования – она способна инициировать их снизу. Модоров посвятил Пунина в подробности плана мастерских[601]. Главная претензия к иконописной школе виделась ему в том, что она «не обнимает всех ремесел»[602] слободы. Структура Свомас должна была «иметь три отдела: 1) иконописно-реставрационный; 2) художественное рукоделие; 3) чеканно-эмалевый, – так как население в количестве пяти тысяч душ занимается исключительно этими ремеслами…»[603]. Но забота о сохранении, изучении иконописи – безусловный приоритет, ибо «дело русской иконы есть искусство самого народа»[604]. Мстёра, по мнению Модорова, и среди прочих национальных центров находилась на особом счету. Не случайно именно мстеряне, сохранившие тайны старинных технологий, «как реставраторы открыли России и миру глаза на красоту русской иконы»[605]. Об этом мстёрский художник и иконописец, учившийся у Брягина, работавший с Гурьяновым, Дикарёвым и братьями Чириковыми, мог судить не понаслышке. На фундаменте сбереженных умений, в соединении с любовным отношением к «родному нам искусству», Модоров предполагал построить работу главного иконописно-реставрационного отдела новых мастерских. «Хочется поднять исконное дело на степень художественности путем изучения, а не ремесленности»[606], – говорил он своему собеседнику[607].

Тезисы Модорова Пунин встретил с пониманием как ученый, как человек, увлеченный революцией, и как один из апостолов левого искусства, видевший в иконе животворный источник русского авангарда. Однако разговор оказался шире заявленной повестки. Когда Модоров покидал Мстёру, слобода была взбудоражена слухами о государственном запрете на торговлю иконами. В них не хотели верить, но оказалось правдой: 19 сентября и 5 октября вышли соответствующие декреты. Это делало и без того драматическое положение владимирских иконописных слобод критическим. И – по-новому актуализировало замысел создания Свободных мастерских. Пунин тоже был озадачен принятыми законами, пообещав разобраться в проблеме. Оба остались довольны общением. Заручившись поддержкой, художник засобирался домой. Путь его лежал через Москву, где предстояло снять все вопросы по организации мастерских.

Пока Модоров находился в Петрограде, Исаев не терял времени зря: 7 октября материалы мстёрских собраний лично отвез в Наркомпрос[608], где Розанова взяла их в работу. Она подтвердила свое намерение посетить Мстёру[609]. Одиннадцатого октября Розанова уже докладывала Художественной коллегии «о горячем желании местного населения и организаций поднять искусство иконописи и реставрации путем создания Свободных государственных художественных ремесленных мастерских»[610]. Правда, имя Модорова в докладе не прозвучало ни разу. Зато Розанова дала развернутую рекомендацию Исаеву. Очевидно, что она видела в роли уполномоченного именно его. Исаев не метил на место Модорова, повел себя в сложных обстоятельствах умно и порядочно, действуя в интересах дела. При этом не предал дружбу с Модоровым и Розанову не разочаровал. В тот же день по адресу Мстёрского отдела народного образования Розанова отправила телеграмму о принятом Коллегией положительном решении[611], а 15 октября отдел ИЗО официально известил Исаева, что «иконописная школа принята в ведение отдела изобразительных искусств и реорганизуется в Свободные государственные ремесленные мастерские»[612].

История развивалась в таком ключе до 17 октября, когда руководитель Московской художественной коллегии В. Е. Татлин и О. В. Розанова получили письмо из Петрограда. Пунин, еще не зная, что вопрос о Свомас в Мстёре разрешен, и выполняя обещания, данные Модорову, ходатайствовал перед коллегами об оперативном включении мстёрского проекта в сметы отдела ИЗО с текущего месяца. Он просил лично принять Модорова, чтобы тот мог развернуто донести до москвичей свои идеи в надежде, что они прозвучат для них так же убедительно, как для него самого[613]. Реакция последовала мгновенно. Модоров, ожидавший в Москве вмешательства Пунина, был принят в Наркомпросе и получил от Розановой полномочия на создание мастерских[614]. Между прочим, снова обсуждалась возможность ее приезда в Мстёру до конца месяца. Но сначала первым из сотрудников подотдела художественной промышленности там побывал Родченко[615], и эта поездка была не единственной. Назначение Родченко официальным куратором Мстёрских Свомас выглядело формой компромисса: Модорову давали возможность себя проявить, но под надзором критического и бдительного ока.

Последняя декада октября выдалась для Модорова и Исаева необычайно насыщенной. Следовало завершить публичную процедуру народного одобрения реорганизации иконописной школы. В ней после долгого перерыва только-только возобновились занятия[616]. Из Комитета русской иконописи приходили директивы следовать исключительно его указаниям, однако все уже сулило грядущие перемены. Модоров предупредил Шмелёва о необходимости освободить служебную квартиру во втором этаже школы[617] и показал мандат Петроградского отдела ИЗО. Бумага предписывала «предъявителю сего давать содействие об организации мастерской»[618]. Через два-три дня они снова встретились на собрании, в котором участвовали депутаты Совета и жители Мстёры[619]. Модоров подробно рассказал о своих встречах в Москве и Петрограде, агитируя за создание Свободных мастерских под эгидой отдела ИЗО Наркомпроса. По