Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

— Ну что, ефрейтор, — спросил я, проходя мимо. — Посмотрел?

— Посмотрел. — Он вытащил травинку изо рта и сунул кобыле.

Грушка сжевала.

— Годится.

Глава 9

1

Часовой у грузовиков ходил по кругу. Восемь шагов вдоль бортов, поворот, восемь шагов обратно. У третьей машины он останавливался, трогал брезент, будто проверял, на месте ли, и шёл дальше. Пять грузовиков стояли на выгоне за деревней, мордами к дороге, и пахло от них бензином и остывшим железом. Шофёры спали в крайней хате. Оттуда кто-то храпел так, что было слышно на выгоне.

Я лежал в крапиве у плетня уже минут сорок и знал про часового всё. Что он левша: винтовку носил на левом плече. Что у него болит зуб: он то и дело трогал щёку. Что на третьем круге он останавливается у колеса и задумчиво вздыхает.

Ночь была тёплая, с туманом от реки. Хорошая ночь.

На четвёртом круге он встал у колеса.

Восемь шагов я прошёл за его спиной, пока журчало. Левой рукой — под подбородок, запрокинуть. Правой — нож, снизу вверх, под затылок. Он дёрнулся один раз, всем телом, и обмяк. Тёплое потекло мне по запястью в рукав. Я опустил его к колесу, сел рядом и послушал. Храп в хате не сбился.

Дальше было просто. Нож у меня был острый, а покрышки у немцев — хорошие, толстые, и резать их пришлось с усилием, в боковину, чтобы не заклеили. Двадцать покрышек. На каждой колесо оседало с тихим шипением, будто машина выдыхала. У третьего грузовика я отстегнул брезент, тот самый, который часовой всё трогал.

Под брезентом лежали ящики. В ящиках — консервы, шоколад в плитках, сигареты, бутылки с чем-то французским. Офицерский паёк на полк, не меньше.

Я набил вещмешок до отказа. Сверху положил винтовку часового.

Потом снял с него часы. Хорошие часы, штамповка, но со светящимися стрелками. Мне такие были нужны.

В лес я вернулся в половине четвёртого, по мокрой траве, с полным мешком за спиной, и насвистывал. Тихо, но насвистывал.

2

На посту у стоянки меня ждал Семён.

Сидел на пне с винтовкой поперёк колен. Посмотрел на мешок, на винтовку поверх мешка, на мой рукав, бурый до локтя. Хмыкнул. Сказать ничего не сказал.

— Не спится, Семён?

— Спится. — Он поднялся. — Когда все дома.

Кравчук, проснувшийся, как всегда, первым, разбирал мой мешок на плащ-палатке. Вытаскивал по одной вещи и раскладывал рядами: консервы к консервам, шоколад к шоколаду. На бутылке он задумался, повертел, посмотрел на свет.

— Это что?

— Коньяк, старшина.

— Коньяк. — Кравчук поставил бутылку отдельно, в сторонку. — Коньяк в ведомость как пойдёт?

— Как медикамент. Отдай Ковальскому.

Ковальский, умывавшийся у ручья, поднял голову.

— Верно говорит пан командир. Как медикамент. — Он подошёл, взял бутылку, посмотрел этикетку и уважительно поднял брови. — Очень сильный медикамент.

Шоколад Кравчук поделил на тридцать восемь частей, линейкой из щепки. Каждому досталось по кубику. Жорка съел свой сразу, облизал пальцы и полез за вторым, но получил от старшины карандашом по руке.

— Остальное — НЗ. Для раненых.

— А мож я скоро буду раненый! — возмутился Жорка.

— Вот тогда и получишь.

Горюнов лежал на волокуше, прицепленной к Грушке, и смотрел, как я мою рукав в ручье.

— Сомов.

— Я.

— Ночью где был?

— В деревне. Смотрел.

— Глазами?

— Глазами, товарищ лейтенант.

— И что высмотрел?

— Пять грузовиков. Двадцать покрышек. Одного часового.

Горюнов помолчал.

— Покрышки ты тоже глазами?

— Никак нет. Ножом.

— Один пошёл.

— Одному тише.

Горюнов приподнялся на локте, поморщился: плечо ещё не отпускало.

— Командир не ходит первым, Сомов. Командир посылает.

— Кого посылать, товарищ лейтенант? Туда один человек нужен был. Из тридцати восьми тот, кто лучше всех это умеет, — я.

— Вот поэтому и нельзя.

Я выжал рукав и надел гимнастёрку. Спорить с ним было не о чем: он был прав по уставу, а я был прав по-своему, и оба это понимали.

— Учту, товарищ лейтенант.

— Учти.

Учитывать я, конечно, не собирался.

3

Колонна шла большаком из Телехан и вышла на нас на третий день, к полудню.

Мы ждали её с утра. Место я выбрал накануне: большак тут шёл по насыпи через мокрый луг, а за лугом, в двухстах метрах, поднимался сосновый бугор. С бугра насыпь была как на ладони, а с насыпи до бугра по лугу не добежишь — завязнешь.

Накануне же, у костра, я и спросил.

— Билет в один конец. Кто едет?

Рук поднялось столько, что я растерялся. Считать не стал: почти все. Пограничники, новенькие, эшелонные — все, кто сидел у огня. Даже Жорка потянул было руку, но на полпути передумал и сделал вид, что чешет затылок. Над ним никто не засмеялся: я на прошлой неделе предупредил, что за такой смех пойдёт на кухню, а Кравчук на кухне — хуже немца.

Первым, как всегда, руку поднял Каган.

— Нет.

— Почему? — Он даже не удивился.

— Журнал кто вести будет? Пушкин?

— Какой журнал?

— Журнал боевых действий. — Я подбросил в огонь сучок. — Каждая часть ведёт. А мы часть. Кто, где, когда, сколько. С подписями. Выйдем к своим — что мы им покажем? Рассказы?

Каган опустил руку. Лицо у него сделалось задумчивое.

— У меня четыре листа, — вспомнил он.

— С двух сторон — восемь страниц. Пиши мелко.

Взял я двенадцать человек и Мельникова с пулемётом, Семён присоединился явочным порядком.

Колонна шла медленно. Впереди мотоцикл с коляской, за ним три грузовика с крытыми кузовами, за ними — две пароконные фуры, и в хвосте ещё один мотоцикл. На насыпи машины растянулись метров на двести.

— Сержант, головной мотоцикл, потом кабины. По порядку.

— Понял.

— Остальные — по кузовам и по всему, что вылезет. Моховские трое — по хвостовому. — Я посмотрел на часы, на свои новые, со светящимися стрелками. Двенадцать ноль семь. — Суету навести охота.

Прохор Лукич перекрестился. Дёмин вынул изо рта травинку. Семён хмыкнул.

— Огонь.

Мельников дал первую очередь.

Головной мотоцикл встал на дыбы и завалился набок, в кювет, вместе с коляской. Пулемёт перешёл на первую кабину — стекло брызнуло, грузовик вильнул, сполз с насыпи передними колёсами и встал. Вторая кабина. Третья.