Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

class="p1">Бугор загрохотал винтовками. Из кузовов посыпались немцы, прыгали на насыпь, в кювет, на луг. Кто прыгал на луг — вязнул по колено и оставался на лугу. Кто прыгал в кювет — лежал там и стрелял в ответ, но стрелять им было не по чему: бугор, сосны, а сколько нас и где — поди пойми.

Кони у первой фуры поднялись на дыбы и понесли. Фура слетела с насыпи и перевернулась. Второй ездовой успел соскочить и побежал назад по насыпи. Моховские положили его вместе с хвостовым мотоциклистом.

Из второго грузовика ударил пулемёт — длинной очередью по бугру. Над головами посыпалась кора и хвоя.

— Касымов! Кузов! Бутылкой!

Бутылок у нас было три — бензин с керосином. Пробку заменяла тряпка. Касымов сполз с бугра к самому лугу, выждал, пока пулемёт в кузове перейдёт на другой край, и метнул. Метров тридцать, сколько смог. Не долетела.

Вторую метнул Лукашин. Который — не знаю. Бутылка ударилась о борт и расплескалась огнём. Брезент занялся сразу. Из кузова выпрыгнули двое, горящие. Их положили на насыпи.

Пулемёт в кузове смолк. Брезент горел. Потом что-то внутри грузовика ухнуло, и над насыпью встал чёрный столб и часто затарахтело.

— Отход! Все! Быстро!!! — скомандовал я.

Уходили перекатами, вдоль бугра, за сосны, спасаясь от детонирующего БК. С насыпи уже не стреляли.

Я пересчитал людей у ручья, где ждали Грушка с Горюновым. Двенадцать плюс Мельников, плюс Семён. Раненых двое: Мохову пуля ободрала локоть, Сериков опять получил в плечо, на этот раз в другое.

Перевязывал сам.

— Опять я, — пожаловался Сериков. — Ну что ты будешь делать? Как магнит.

— Коцает, а живой, — заметил я.

— Мож и хороший магнит, — задумался он.

4

Ну а мне было мало.

Я это понимал. Понимал и то, почему мало. Семь лет я просыпался и первым делом пристёгивал ноги. Семь лет каждая лестница была задачей. А тут — ночь, лес, ноги сами несут, тело молодое, лёгкое, и никакого начальства, кроме лежачего лейтенанта, который меня всё равно не догонит.

Я ходил каждую ночь.

Одну ночь — к мосту под Телеханами, смотреть посты. Вторую — снять ещё одного часового у склада сена, где немцы устроили коновязь. Сено хорошо горело. Третью — перерезать провод на полкилометра, по кусочку, чтобы связисты полдня искали обрыв и, найдя один, находили следующий.

Семён ходил за мной. Каждую ночь. Я его не звал, он не спрашивал. Шёл сзади, метрах в тридцати, я его не слышал, но знал, что он там. Иногда мне это даже мешало.

На пятую ночь я пошёл в Телеханы.

Местечко немцы заняли всерьёз. В школе — штаб, над крыльцом флаг, у крыльца — две легковых машины и мотоцикл. Часовой у штаба, часовой у машин, патруль по двое каждые двадцать минут. Всё это я уже видел с опушки и два дня наблюдал как офицер оставляет в штабном «опеле» портфель.

Прошел огородами — через три плетня, мимо собачьей будки, ощущая гордость за то, что собака не шевельнула и ухом, потом по канаве вдоль улицы. Ночь была безлунной. До штабных машин оставалось метров сорок, когда в конце улицы показался патруль.

Не по графику. Двенадцать минут, а не двадцать.

Я лёг в канаву. Патруль прошёл надо мной в паре метров. Один часовой курил, второй что-то рассказывал, смеялся. Сапоги у второго скрипели. Прошли.

Я выполз. До «опеля» дошёл вдоль забора, в тени. Часовой у машин стоял ко мне спиной и смотрел на штаб, где в одном окне горел свет. Задняя дверца «опеля» была не заперта.

Портфель лежал на заднем сиденье. Я вытащил его, сунул за пазуху. Под ним — планшет. Тоже взял.

Часовой стоял спиной. В трёх метрах.

Я положил ладонь на крыло «опеля», выпрямился и шагнул.

Под сапогом скрипнул гравий.

Часовой начал поворачиваться: голова, потом плечо, а я булы уже рядом.

Левой — ему на лицо, ладонью на рот и нос, рванул голову назад, на себя. Он ударил меня затылком в ключицу. Правой — нож, под левую лопатку, снизу вверх, на всю длину. Лезвие вошло, скрежетнуло по ребру и провалилось. Он дёрнулся от пяток до затылка. Каблуки заскребли по гравию. Я держал. Под ладонью у меня было мокро — он пытался кричать, и не мог, дышал мне в пальцы. Я провернул нож. Он обмяк и повис у меня на руках.

Винтовка поехала у него с плеча. Я поймал её за ремень коленом, прижал к его ноге и опускал их вместе, медленно, к колесу «опеля». Посадил спиной к колесу. Каску надвинул ему на глаза. Издали — дремлет.

Нож я вытер о его форму.

Когда я выпрямился, из-за угла школы вышли двое, увидели меня и дернулись за винтовками.

Автомат я сдёрнул со спины одним движением, приклад откинулся сам. Короткая очередь. Первого развернуло, и он лёг на дорогу боком. Второй прыгнул за колодец. Я дал по колодцу вторую. Пули звонко ударили по срубу, по ведру. Ведро загремело и покатилось.

Свет в окне на втором этаже погас.

На крыльце закричали. Часовой под флагом выстрелил — в меня, не глядя, от бедра. Пуля ударила в «опель», и заднее стекло осыпалось мне на плечи.

Я выдернул из-за пояса гранату, выдернул шнур с фарфоровым шариком. Раз. Два. И бросил — высоко, через машину, на крыльцо.

Граната стукнула о ступени. Покатилась.

Я упал за колесо.

Рвануло, во все стороны полетели щепки, стекло, куски перил. Флаг сорвало с древка, и он, горящий с одного угла, медленно опустился на ступеньки.

Я побежал.

Обратно, по канаве, шли согнувшись, лопухи хлестали по лицу. Портфель бил в живот. Сзади стреляли — во все стороны, наугад, кто-то орал команды, хлопали двери. Слева, над крышами, с шипением пошла вверх ракета.

Вспыхнула. Белая, режущая. Стало светло, как днём.

Посреди улицы меня было видно, как муху на скатерти.

Я нырнул за первое, что увидел: поленница у крайней хаты, берёзовые чурки до плеча. Упал за неё на колени.

И сразу, в ту же секунду, по поленнице прошёлся пулемёт. С крыльца школы — дробно и длинно. Чурки прыгали, щепки летели мне в лицо, в волосы. Один чурбак вышибло из кладки, он упал мне на спину. Пулемётчик водил стволом вдоль поленницы, туда-обратно, как поливают огород из шланга.

Я лежал. Поленница держала.

Вторая ракета пошла вверх, когда первая ещё не догорела.

По улице бежали. Я