Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

М.: Федерация, [1928]. 251 с. С посвящ. «Юрию Тынянову». Тираж (3000 экз.) отпечатан в Центральной полиграфической школе ФЗУ им. тов. Борщевского.

Историю книги можно проследить по переписке Шкловского с Тыняновым и Эйхенбаумом. Первое упоминание замысла встречается в ответе Эйхенбаума на несохранившееся письмо Шкловского (3 октября 1927 года): «Ты собираешься писать о „Войне и мире“. Не стыдно ли спрашивать у меня разрешения? Не страшно, если и оба напишем – Толстой только порадуется. У Юры <Тынянова> набрался кавказский материал для статьи о Толстом. Не тряхнуть ли стариной? Не издать ли сборник о Толстом – Шкловский, Тынянов, Эйхенбаум? Можно прибавить кого-нибудь из молодежи». В виде сборника замысел реализован не был – возможно, из‑за того, что Тынянов специально Толстым не занимался (если не брать в учет краткого рассказа «Лев Толстой», появившегося в «Звезде» в 1930 году). В итоге Шкловский и Эйхенбаум параллельно работали над толстоведческими монографиями: Шкловский – над «Матерьялом и стилем…», а Эйхенбаум – над книгой «Лев Толстой: Пятидесятые годы» (Л.: Прибой, 1928; во второй книге цикла, вышедшей в 1931‑м, Эйхенбаум писал и про «Войну и мир»). Тынянов в письмах этого периода делился со Шкловским многообразными выписками и указаниями на источники, не все из которых вошли в итоговый текст. 31 декабря 1927 года Шкловский писал Эйхенбауму: «С новым годом, Борис. Встречаю его больным. Воспаление нервов руки + безденежье. Виновен Л. Толстой. Я борюсь с ним и хром (на руку), как Яков. Через 10–15 дней приеду в Питер с черновиком книги. Думаю, что листов 15. А больно. Всего слабее пока у меня ненаписанные главы: 1) Сюжет, 2) Герои. № 2, мне кажется, непонятен. <…> Упаковываю Т<олстого> в чемодан, книга не лезет. Облизываюсь на твое умение коротко цитировать. Цитат у меня 50%». Продолжение этот мотив нашел в письме от 16 января 1928 года: «Дорогой Боря. 1) Болит рука. Нет денег: съел Толстой. 2) 23‑го буду в Питере с книгой. <…> Ничего не знаю о языке Толстого. А читать его устал». 31 марта он делился с Эйхенбаумом, что «написал послесловие к Толстому». Видимо, познакомившись с рукописью, Тынянов хвалил ее в недатированном послании: «Твою книгу о Толстом я люблю, но без выводов: дискредитации Толстого. Это неверный вывод. Если Лев Толстой написал Войну и мир, искажая документы, так если уж делать выводы, то дискредитируются документы, а не Война и Мир» (ср. с известным mot из тыняновского ответа на анкету «Как мы пишем» (Л.: Издательство писателей в Ленинграде, 1930): «Там, где кончается документ, там я начинаю»). 16 сентября 1928 года Эйхенбаум поделился развернутым откликом на вышедшую книгу: «Дорогой Витя! Пишу пока два слова. Книгу получил и читаю. Есть беспорядок, есть места усталые, но есть и много замечательного – такого, что не может быть нигде и ни у кого, кроме тебя. Главное – показать во всей остроте генезис и границу между ним и историей – удалось очень и должно поразить в самое сердце. Осознание этой разницы дает право на смелость, которой лишены Переверзевы и tutti quanti. Они совершенно не знают, как быть с Толстым, и не могут написать ничего, кроме – „с одной стороны нельзя отрицать… с другой – нельзя не признать…“ <…> Мы с тобой очень интересно перекликаемся в книгах. Как-то нас перекрикнут в критике? <…> Твоя книга технически (кроме обложки) сделана невнимательно и бездарно. Шпоны то и дело вынуты там, где говоришь ты. Есть возмутительные страницы – напр<имер>, 126, где перепутаны строки так, что надо трудиться, чтобы привести в порядок. Мне не повезло – я у тебя не то с насморком, не то черкес какой-то: Борис Михайловнч Эйхченбаум. Звучит оглушительно. Юра хорошо воспроизводит, чихая. Пожелай наборщику здоровья» (в последнем фрагменте имеются в виду опечатки на страницах 5 и 54 оригинального издания, в настоящем томе исправлены). Примерно в то же время впечатлениями делился и Тынянов, которому не только была принесена благодарность в предисловии, но и посвящена вся книга: «Дорогой Витя! Книжка твоя мне доставила радость. Основная мысль (перерастание и несовпадение генезиса с функцией) ни у кого и нигде так наглядно не выходила – можно щупать руками. Литература получается сплошь процессом. (У Жирмунского подменено „изданием таким-то“, у марксистов „до-литературой“ и „после-литературой“.) Это несовпадение при честном исследовании натягивает нос Переверзеву на его же материале. (Впрочем, как доказано, он своего материала не знает.) В итоге следующее. С детства я, как и все другие, затвердил фразу, что в „Войне и Мире“ каждая фраза документальна. Время шло, – я изучал историю лит<ературы> и историю тех времен, и ничего похожего не находил. Но фраза оставалась – сила инерции. Устроилось, что вот существуют параллельно 2 истории: одна – история, другая – В<ойна> и М<ир>. Обе правильные. Леонтьев Константин показал, что время 60‑х гг. туда (в психологию) перенесено, ты – доказал, что там нет 12‑го года. Эта параллельность, которая была у меня, была у всех, после Леонтьева наполовину хотя бы. Твоя книга столкнула обе парал<лельные> линии. <…> Книга делает вкусной работу, дальнейшую. Федерастам скажи, что если они хотят издавать настоящих писателей, пусть наймут корректора. У тебя есть злостные опечатки: стр. 199: поэзия и проза разные способы испражняться» (указанная опечатка, имевшая место в книге 1928 года, в настоящем издании исправлена). Сам Шкловский отвечал друзьям самокритично: Тынянову (осень 1928 года) он писал, что «не дожата совершенно глава о сюжете. В ней я не написал о значении войны для мира, война играет роль вращающейся сцены, подавая эпизоды. Не вошло в книгу очень ценное соответствие между одним местом в Петре Выжигине и подвигом Наташи (сбрасывание вещей). Корректура свинская, хамская и сволочная. Правили по пяти раз, и ошибки тихо возвращались домой», – а Эйхенбауму (8 ноября 1928 года): «Дорогой Борис, вовсе я тебя не оставил, а просто я сам потерялся, я недоволен всем и в том числе своей работой над Толстым. Нужно было делать более длинный хвост и этот хвост развивать подробно, потому что в хвосте и есть вся сила, и это не доходит до читателя. Кроме того, неверно название книги „Матерьял и стиль“, благодаря этому названию читатель ожидает и даже находит в книге материалы, а не анализ. Очень обидно быть умным с опозданием, очень раскаиваюсь и ничего не могу сделать, поэтому завидую тебе, что твоя книга выйдет позднее и ты позднее будешь раскаиваться». Полгода спустя (28 апреля 1929 года) Эйхенбаум писал Шкловскому, завершая обсуждение «Матерьяла и стиля…» и отзываясь уже на следующую работу друга: «Милый! Комаров – значительная книга, а Толстой – книга замечательная отдельными главами и местами, но замечательная Шкловским, борьбой Шкловского с Толстым, радостью Шкловского, который входит в дом Толстого без всякого страха и хлопает его по плечу. Толстой очень много думал – конечно, больше, чем читал. Что значит „человек стержневой своего времени“? Чернышевский, Тургенев были очень „стержневые“ и знали и читали очень много. Толстой был сложнее, хитрее, крупнее по натуре, готовил себе 60 лет работы. В 50‑х и 60‑х годах он, конечно, „боковой“, но не просто. Он ищет власти, а не литературы. Нет, он – не „дворянчик“» (в последнем фрагменте Эйхенбаум размышляет на тему, заданную Шкловским в предыдущем письме уже вне прямой связи с «Матерьялом и стилем»: «…кто же такой был Лев Николаевич Толстой, был ли это философ, вобравший в себя (сознательно) всю культуру своего времени, прочитавший Прудона по Эйхенбауму, Риля и пр. и пр. Или это был дворянчик, который все знал с чужого голоса, путал и выпутался, т. е. был ли Лев Николаевич Толстой человек стержневой своего времени или боковой? Правильное ли это развитие, прямолинейное, или это канонизация младшей линии. Младшего мышления»). Выходу книги предшествовал также ряд предварительных публикаций в «Новом Лефе» и других журналах.

Книга вызвала ряд печатных откликов, среди которых стоит выделить резко критический отзыв Я. Е. Эльсберга в журнале «На литературном посту» (1929. № 7): «Попытки формалистов работать „социологическим“ методом есть только показатель банкротства формализма! Применение метода вульгарного биографизма не