Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

от себя, своей силы, словно заранее признать свою слабость. Сейчас это даже модно – получать степень. Сейчас все защищаются – и никто не нападает.

***

Олешу я очень уважаю. И ставлю его впереди себя… Но он был необыкновенным большим специалистом по делу порчи самого себя. Олеша – недовоплощенный, так и не воплотившийся писатель.

***

Олеша был внутри словно индусом. Он говорил: Я хочу, чтобы мне было хуже.

В голодное тяжелое время ему принесли какую-то еду: сыр, масло.

Он выбросил все это в окно. Домохозяйка все видела, ее это поразило. Все это стоило недорого, деньги, я думаю, он не выбросил бы…

***

«Памятник научной ошибке» – расквитался с формализмом, а сам остался формалистом.

***

Не знаю, кто читает сейчас Горького. Даже позднего. Раннего еще читают. Хотя он не самый плохой писатель. Средний, но неплохой.

***

<Союз писателей> ужасно разбух. Не могу понять, когда это произошло. Откуда все эти люди? И многие – почти ничего не пишут. Что это за писатели?! Союз разбух и развалился. И даже уже попахивает.

***

Я очень плохой читатель самого себя. Столько сделано, написано… И не помню, что сделал. Все как-то голова не доходит до чтения себя. А пора бы…

***

– Эльза <Триоле>… Эльзу я, конечно, любил. Остальные ее любили уже из‑за меня. Такая книга! Она носила ее как брошку.

– Раз привез Эльзу к Горькому, под Берлин. Тогда мы с ним еще дружили. Он меня любил, и я его любил. Потом я его разлюбил, и он – меня. Умер. А сейчас я, пожалуй, все-таки его люблю. Так издать его всего и не могут… Так вот, привез Эльзу. Горькому она понравилась. Он сказал: Какой лоб! То есть: ум.

***

– В партии никогда ни в одной я не состоял. Я вступать в партию, когда она осталась единственной, никогда не собирался. Как-то не приходило в голову.

***

Критика обо мне писала так: сначала – небезызвестный. Потом уже – известный. Представляю, что будут писать после моей смерти. Наверное – широко известный. Очень жаль вот только, что я этого не услышу. А как было бы интересно.

***

– Приехал я из Персии, и меня вызвали в ВЧК, расспросить, что и как там, за нас ли они. Я начал говорить: «Вы ничего не понимаете, у них своя жизнь, свои белые и красные». Я заговорил их. Они забыли, зачем меня вызывали. Я рассказывал о том, сколько стоят девственницы и сколько женщины в Персии. Они оживились. Я ушел спокойным.

***

Заключенные на канале говорили, что живут хорошо – лучше свободных уже потому, что нечего уже бояться, потому что дальше стало еще хуже.

Один очень крупный инженер сказал: живем неплохо, но я не знаю, почему мы здесь оказались.

Брату я не помог. Потом его перевели на Север, там умер или расстреляли – кто знает.

Потом, много лет спустя, я получил бумагу о том, что брат был репрессирован незаконно. Но зачем она мне была нужна? Это я и так знал. И ни матери, ни отцу я не мог это показать. Все были уже мертвы.

***

Она задала мне вопрос: что такое реализм? Что такое реализм!!! Я всю жизнь не могу ответить на вопрос, что такое реализм одного Толстого в одном романе «Анна Каренина»! Что такое реализм!!!

***

Ходит молодой Мандельштам, очень молодой Бонди (смех, аплодисменты). Мы были уверены, что он через год выпустит замечательную книгу (хохот). Бодуэн де Куртенэ, Якубинский, – Поливанов, который знал необыкновенное количество языков и тайно писал стихи, как и Якубинский.

Изменение искусства в том, что·им становится то, что не было искусством. Оно приходит неузнанным. Так стало искусством немое кино.

Покойный Горький был высокий человек, большой силы. Сильный живот – в молодости долго месил тесто. Я видел его в драке. Он дрался не по классическим правилам – нагнувшись, но так и срезал человека.

***

В искусстве, как и в жизни, незаконные дети рождаются тем же простым или, если хотите, тем же сложным способом, что и законные.

***

Когда человек стал рассказывать сны и начал рисовать на стенах пещеры – это первое, что удвоило ему жизнь.

***

Я пишу с такой же скоростью, с какой разговариваю. С какой я сообщаю какую-то новость. Пишу без черновиков. С черновиками – только первые пять лет. Диктую.

***

– Теперь я, кажется, успокоился. Первые 90 лет жил очень неспокойно. Как вторую – еще не знаю.

***

Сюжет – это когда из алмаза делают бриллиант.

***

Я видел двух плачущих – Горького и Маяковского. Горького – когда я сказал ему после «Самгина», что он пишет плохо. Он дал Самгину свою сложную биографию и пытался всех уверить, что Самгин мерзавец. Горький сказал: «Но я же пишу уже 45 лет». – «Это не всегда помогает».

***

Читаю работы Эйхенбаума о Толстом. Есть блестящие места, но он считал, что на Толстого все влияют. Я сказал ему как-то: «Так у тебя и Поль де Кок будет влиять». И действительно, вскоре он так и написал.

***

Хороший портрет. Когда тебя рисует ребенок, кажешься значительней.

***

Моя лучшая статья – «Искусство как прием». Ее переводят сейчас во всех странах. Я написал ее в 22 года.

***

Эволюции как улучшения нет. Есть другая. Такая. Искусство не одноэтажно: есть рыбы и птицы, каждые занимают свое место. Иногда меняются местами.

Комментарии

Комментарии в настоящем томе собрания сочинений развивают принципы, выработанные составителями в предыдущем. Тексты и иллюстрации к ним приводятся преимущественно по первым публикациям с сохранением значительной части присущих им особенностей: намеренные искажения или непреднамеренные неточности в цитатах, часто встречающиеся в ранних работах Шкловского, сохранены как часть авторского стиля. Оставлены без изменений также и формы написаний имен собственных, некоторые орфографические и пунктуационные черты источников. Объемные цитаты последовательно оформлены как выносные. Выработанная Шкловским система примечаний и ссылок на цитируемую литературу в настоящем томе сохранена.

I. ПОИСК ЯЗЫКА. ТЕОРИЯ БЫТА

От редакции <Предисловие к книге «Словесность и коммерция»>

Печ. по: Гриц Т. С., Тренин В. В., Никитин М. М. Словесность и коммерция (Книжная лавка А. Ф. Смирдина) / Под ред. В. Б. Шкловского и Б. М. Эйхенбаума. М.: Федерация, 1929. С. 7–8.

Короткое редакторское вступление открывает книгу Т. С. Грица, В. В. Тренина и М. М. Никитина «Словесность и коммерция (Книжная лавка А. Ф. Смирдина)». Эта монография служила своего рода манифестом «младоформалистов», декларировавших свою связь с учителями, на что указывала не только общая редакция Шкловского и Эйхенбаума, но и посвящение книги «Опоязу» (см. подробнее: Устинов Д. В. Формализм и младоформалисты. Статья первая: Постановка проблемы // Новое литературное обозрение. 2001. № 4 (50). С. 296–312). Сам интерес к книжной торговле был напрямую связан с проблемой «литературного быта», разрабатывавшейся Эйхенбаумом и затем захватившей Шкловского, ср. в письме Эйхенбаума еще от 10 июля 1926 года: «Думаю работать над Смирдиным (из истории русского литературного быта)». Тынянову книга была отправлена в конце 1928 года со сдержанно-похвальным предварявшим отзывом: «Вышла книжка о Смирдине, не очень плохо, тебе будет послана». По всей видимости, издание книги в московской «Федерации», где незадолго до того была напечатана книга Шкловского о Толстом, было частью стратегии по распространению идеи «литературного быта» в обеих столицах – в ленинградской «Academia» к тому времени уже действовала инспирированная Эйхенбаумом серия «Памятники литературного быта»; другая «младоформалистская» книга – «Литературные кружки и салоны» М. И. Аронсона и С. А. Рейсера (Л.: Прибой, 1929) – открывала не развившуюся далее серию «Труды семинария Б. М. Эйхенбаума по изучению литературного быта» (как и «Словесности и коммерции», этой книге было предпослано вступление редактора/учителя).

При воспроизведении в настоящем томе дефекты типографского набора отмечены и, где это оказалось возможным, устранены с соответствующими оговорками.

В личной библиотеке Шкловского сохранился экземпляр книги с обильными отчеркиваниями.

Матерьял и стиль в романе Льва Толстого «Война и мир»