Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

куда мне тебя спрятать? Спрятал бы я тебя в обществе молодых наших сочинителей, но то беда, что с ними ты не соглашаешься, идешь своей дорогой и не требуешь от них ни одного себе путеводителя!..

О великий человек, Сочинитель и Того и Сего! Где мне тебя поставить и куда тебя спрятать? Добро, оставайся ты на своем месте без большой заслуги, не требуй большого воздаяния, без великого успеха не ищи великой славы!

Буду наследником трудолюбивого Чулкова. Буду исследователем.

Мир, который мы видим, узкая, внизу длинно-бахромчатая полоса густеющего в холоде стратосферы газа, обозначающая над городом полет невидимого аэроплана, мир нового города со звездами, заглушенными фонарями, улицы, для перехода которых уже нужен автомобиль, – всего этого не было совсем недавно.

Недавно я перелистывал старые номера «Нивы» – они современники моего детства.

Эти книги лежали тогда у нас в доме. Как они были тяжелы!

Я узнаю́ их красный с золотом переплет, узнаю рисунки с подписью.

Мир, который мы знаем, был тогда в смеси.

В «смеси» печаталось, что кто-то изобретает аэроплан, что задуманы броненосцы. В «смеси» описывалась парижская выставка.

Молодой Вильгельм приезжал в Петербург. Приезжал Феликс Фор.

Англичане воевали с бурами. Начался век.

Рядом со «смесью» печатались указания с рисунками, как выпиливать рюмочку из яичной скорлупы. Левее напечатаны портреты великих княгинь, которых звали высоконоворожденными.

Мир созревал.

Мир, который мы видим, уже был задуман, но я не помню его рождения.

Созревала война.

Боролись революционеры, в стороне от железной дороги стояла деревня.

Те противоречия мира были готовы.

И Волга тогда была, и шли по ней пароходы. Горький уже писал.

Толстой уже был в отчаянии, и мимо дома Толстого уже шли телеграфные провода, а поля так же пахали сохою, а если даже плугом пахали, то не в этом была разница.

Я видел под старым городом Белевом на Оке в маленьком колхозе мальчика Мишу Кулешова.

Русский мальчик Миша Кулешов, босоногий и белокурый, вместе со мной осматривал Дом пионеров.

Он учится в школе, и школа стоит в яблочном саду.

Деревья гнутся от тяжелой, зелено-желтой антоновки.

Кругом сады, ветер пахнет яблоками.

Деревья никто не ломает.

Урожай колхоза по объему больше домов колхоза.

А те места звались еще недавно Одоевщина, а в просторечии звались Адовщина.

Там был скучный ад без дров, без огня, ад нищих. Это было место профессионального нищего.

Для Миши Кулешова мир большой, мир – не мир «смеси».

То, что находится в мире, нужно ему сейчас.

Я думаю, что на Западе по-иному, но так же, как у нас прежде, дети живут «смесью» иллюстрированных журналов.

Цыплята ходят в углу, и у цыплят белые носики.

Ощущение связи мира, связи прошлого и настоящего, зрелость истории, ощущение, что время пришло, – это наше ощущение.

Мы по-иному ощущаем историю. Представьте себе в Москве ночь. Красная площадь подымается волною.

Этот холм стоит и виден со всей земли.

На холме стоит каменная лестница мавзолея.

У могилы Ленина стоят красноармейцы.

Ночь. Широкие улицы, машины, умные и однобокие, чистят асфальт. Длинношеие машины насыпают снег на грузовики.

Ночь. Очень пусто.

Сереют улицы. Строят фундамент Дворца советов.

Ширеют улицы, превращаясь в дороги, идущие сейчас не к речным пристаням, идущие в мир.

Ночь. Спят мои и другие наши, не чужие, дети.

Сердцу спокойно, сердце не стареет, хотя на нем сорок пять годовых колец.

Ему не тесно.

Шелковую палатку разорвало. Черной палатки нет.

Кроме «смеси» был еще прежде Жюль Верн.

Круглый доктор Колумбони, был капитан Гаттерас и люди, плывущие на льдине под парусом в романе «В стране мехов».

Мы читали эти книги, они оглушали нас дома, мы читали их под партами в гимназии, отдельные, совсем не похожие на жизнь, другие люди.

Течет северное течение, несет наших людей, членов нашего парламента.

Собака, которая с ними, и она жива. Миша Кулешов знает ее имя.

Навстречу плывет «Ермак», по Гольфштрему.

Тот «Ермак» был и тогда, его строил Макаров. А думал о нем Ломоносов, и ехать на «Ермаке» хотел Менделеев.

«Ермак» – наше наследие, наша слава, настоящее и прошлое едет навстречу людям на льдине.

Вот такая ночь в Москве.

17 февраля 1938 г.

<Из разговоров с Виктором Шкловским>

***

– Сел в такси. Смотрю: таксист читает какую-то ветхую, сразу видно – очень старую книгу. Спрашиваю: Что? Отвечает: Вы не поймете, это ранний Шкловский.

Очень обиделся. Не дал на чай.

– Потому что я – поздний Шкловский.

***

Хлебников был человек другого века. Он – словно один из тех самых хазар, о которых пишет Пушкин. Вообще – человек не этого мира. Мне кажется, он никогда не жил с женщинами. Я помню его единственное сватовство – к богатой невесте, дочери крупного архитектора, – оно завершилось неудачей. Ему отказали. Он пошел к проститутке и заразился от нее. Потом умер.

***

В английских домах, на лестницах, есть такие приспособления – ниши в стене. Они сделаны для того, чтобы было куда встать, когда выносят гроб из комнаты.

Наша литература напоминает мне такие ниши.

***

<А. П. Платонов> был святой человек. Из семьи, где было 6 человек, и все – большевики. Он свято верил большевикам. И (без каких-либо задних мыслей) написал «Впрок». Сталин, прочитав повесть, сказал: «Это пойдет ему впрок». (Хватило бы одной этой повести. Но он писал и другое.) Замечательная вещь – «Котлован»… Странная дружба с Шолоховым. Он много сделал для освобождения его сына, но было поздно, сын заболел. Платонов был по-христиански чистым человеком… Сына его забрали, кажется. Потому что он – лет десяти, даже меньше – забрался с приятелями в посольство (Дании) и они выкрали там какие-то продукты. Нечего было есть.

***

Надо уметь быть с собой в плохих отношениях.

***

Современное левое советское искусство… Я не разбираюсь в живописи.

Но я верю, что оно есть и оно интересно. Выставку разгоняли шлангами с водой, с пожарниками. Это преступление. Я был у какого-то скульптора, молодого, в мастерской. Он живет в подвале, это какое-то подпольное искусство. К сожалению, я не был на той выставке – я просто не знал о ней, мы все ничего не знаем. Подпольное искусство.

***

Одна из ранних моих книжек – «Розанов». Я очень люблю ее и до сих пор. Знаю, что нравилась она и Розанову. Это была единственная, пожалуй, книга о Розанове, выдержанная в спокойном тоне… Его я не знал, хотя мы вполне могли встретиться. Он умер в 1919 году, где-то под Москвой (Троице-Сергиевская лавра), в страшной нищете. Писал письма Горькому, кажется, Луначарскому, прося позаботиться о его семье. Потом могилу его раскопали и труп вырыли. Что сделали дальше с ним – не знаю. Интересный писатель был – Розанов…

***

Кто-то упрекал меня в том, что я написал: мои друзья разошлись по гробам. Но я не мог написать так. Это была бы неправда. Большинство из них разошлись не по своей воле, их провожали.

***

Я даже не писатель. Я – слуга литературы. Раб литературы. Словно единственный оставшийся в живых в детективных романах свидетель, свидетель драм истории. Я не могу не писать. История пишет мною.

***

Никогда, как это ни странно, не хотел защитить диссертации, получить степень, профессуру, преподавать. В университете, когда только поступил, – еще об этом не думал. Позднее, после революции, – уже не хотел. Было уже неинтересно… Сейчас даже создали такое слово – остепениться, то есть получить степень. Никогда не хотел остепениться. Степень – чего? Какая степень? Кто ее дает и по какой шкале? Шкалы бывают разные, есть градусник Цельсия, есть Реомюра… Никогда не надо защищаться. Надо нападать. Защищаться – значит уже отказаться